Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

Как и у теннисоновского Улисса, эта мобильность не всегда оказывается такой же «жизнерадостной», как у Кобб. Как водится, изгнание несет отчаяние, но это отчаяние обогащает и возвеличивает страдающего, выделяя его на фоне тех, кто остался дома. «Хроника жизни Эллен Уотсон» (1884) Анны Джейн Бакленд – героическая апология талантливой молодой женщины, страдавшей чахоткой, которая отправилась в Грэмстаун в Южной Африке ради укрепления здоровья и просвещения местных женщин; она скончалась там в возрасте двадцати четырех лет. Бакленд интересует не столько увековечение фрагментарных сочинений Уотсон или ее миссионерской деятельности, сколько прославление экзальтации духа, которую несет с собой изгнание: как и многие ее современники, на родине Уотсон была неверующей, но тревога, вызванная разлукой с домом, вернула ее в лоно религии и в итоге подвела к смерти, которую она ожидала со священным восторгом. На борту судна Уотсон пишет об изгнании как о мучительном источнике величия: «Восстает старая надежда, только сегодня вечером она кажется новой: надежда на то, что эта печаль, которая в этот час кажется мне невыносимой, может навсегда остаться со мной как величие, у которого моя жизнь переймет свой тон»[166]. По крайней мере, с точки зрения Бакленд, это желание было удовлетворено: Эллен Уотсон достигла апофеоза в изгнании, став перед смертью «центром жизни для тех, кто ее окружал»[167].

Эта идея спасения через изгнание редко позиционируется как нечто радикальное. Ни Флоренс Найтингейл, ни Джордж Элиот, ни Фрэнсис Пауэр Кобб, ни Анну Джейн Бакленд, ни Эллен Уотсон нельзя назвать радикальными феминистками даже в викторианском смысле слова. Однако аристократический апломб, с которым все пятеро игнорировали семейную жизнь, найдя в изгнании символ особой, великой судьбы, ставит их в один ряд с джойсовским Стивеном Дедалом, который тоже сам себя создал и мифологизировал. Как и он, только еще более презираемая, викторианская старая дева принуждена жить жизнью «молчания, изгнания и хитрости». Для героев обоих полов именно из этих условий рождаются мифы, формирующие новые личности и новые судьбы.

Изгнание, постоянное или временное, было не просто важным символическим выбором духовной элиты: активная пропаганда женской эмиграции в колонии ассоциировала изгнание с официальной викторианской идеей старой девы. Аргументы в пользу эмиграции женщин варьируются в диапазоне от представления, что в колониях больше свободных мужчин, которые не могут себе позволить привередничать (самым известным и одиозным сторонником этой позиции был У. Р. Грег[168]), до хрупкого идеала труда и самореализации у Мэри Тейлор. Ничего не зная о греговской стигме колониального брачного бартера, который в любом случае больше касался Австралии, чем Новой Зеландии, Тейлор подначивала прозябавшую Эллен Нюссей совершить «отчаянный прыжок»:

Ты окажешься в другом мире. Новый мир не будет Раем, но все равно будет лучше, чем кошмар [Англии]. Или я неправа? Разве тебе самой это не известно? Или же я целюсь наугад? Должна сказать, что сужу по собственному опыту, а не по знанию твоей жизни… Что тебя удерживает? <…> Ты можешь заработать себе на жизнь здесь любой из пяти профессий, которые я упомянула и с которыми в Англии можно только умереть с голоду. Что же до положения в «обществе», к этому времени ты уже должна была понять, что оно привлекательно, но у нас нет средств, чтобы им наслаждаться. Тогда почему бы не приехать сюда и не быть счастливой?[169]

Если для Грега эмиграция была способом избавить страну от старых дев и связанных с ними угроз, с точки зрения Мэри Тейлор, она давала этим женщинам возможность укрепить свои позиции, проложив путь к новой и независимой жизни. Тот же конфликт между сохранением общества и бунтом проявляется в разных миссиях, возлагаемых на женщин-эмигранток: с одной стороны, их прославляли как агентов семьи и цивилизации, а с другой – ассоциировали с осужденными и проститутками, которых высылали в колонии[170]. Таким образом, эмигрирующие старые девы одновременно были агентами общества и его изгоями; они были необходимы обществу и подрывали его устои. «Большие надежды», помимо прочего, – великолепная мрачная притча об этой двойственности: позволив старой мисс Хэвишем разделить психологическое родительство Пипа со ссыльным каторжником Мэгвичем, Диккенс сыграл на ассоциациях старой девы с изгнанием и преступностью, хотя, как деградировавшему домашнему ангелу, мисс Хэвишем и не нужно было выходить из своей комнаты.

Изгнание присутствует не только в судьбах и воображении реальных викторианских старых дев, но и в их институциональном определении. Миф об оседлой печали не очень хорошо сочетается с дерзким мифом о героическом путешествии, одновременно миссионерском и подрывном. Мы слышим эти голоса в двух контрастных нарративах середины века, посвященных жизни Шарлотты Бронте: ее автобиографический роман «Городок» (1853) может прочитываться как «Опыт жизни» (1852) Элизабет Мисинг Сьюэлл, то есть как роман о становлении сильной незамужней женщины[171], тогда как биография «Жизнь Шарлотты Бронте» (1857), написанная Элизабет Гаскелл, увековечивает трагическую добродетель образцовой викторианки. Гаскелл обходит стороной путешествие Бронте в Брюссель, сосредоточившись на ее мучительном заточении в удаленном приходе ее отца в Хейворте. Гаскелл делает из нее что-то вроде недвижимой заколдованной принцессы, страдальческой служанки и мученицы своей обреченной требовательной семьи. Но в автобиографическом романе Бронте проигнорировала дом и семью, чтобы представить собственную жизнь как одинокую одиссею: муки и открытия, которые принесло ее путешествие в Брюссель, «Городок» превращает в изгнание, изменившее жизнь. Плавание Люси Сноу из Англии на корабле сопровождается героическими знамениями; ее дисциплинированная борьба с отчаянием по мере обретения независимости приравнивается к битве с чужой культурой и впоследствии усвоению лучшего из нее в ее новой жизни; даже ее короткая любовная история предстает как диалектика языков, религий и стран. Биография, написанная Гаскелл, строится вокруг всемогущества дома, роман Бронте – на мифе об одиссее как героической трансгрессии. Бронте сделала из «Городка» приношение героизму Мэри Тейлор с ее улиссовской верой в «отчаянный прыжок», в результате которого «ты оказываешься в новом мире». Выстраивая собственный опыт по героическому образцу, каковым была Мэри Тейлор, Бронте, вероятно, ближе подошла к сути мифа своего столетия о старой деве, чем Гаскелл, описывавшая не менее героическую святую, самоотверженно служащую семье.

Когда мы наблюдаем за тем, как реальные старые девы викторианской эпохи, наделенные воображением, строили свои жизни, мы не видим разбитых эго и разрушенных условностей. Вместо этого мы встречаем горячую веру, которая была заказана большинству викторианок, веру, основанную на героической способности к избраннической жизни, на превращении боли в судьбу, на первый взгляд одинокой, но на самом