СМЕРШ - 1944. Книга 6 - Павел Барчук

Аптекарь морщился, баюкая простреленное плечо, кровь густо заливала рукав серого пиджака. Лицо предателя приобрело землистый оттенок, круглые очки с толстыми линзами куда-то исчезли. Видимо, слетели во время падения.

Самое забавное, даже этот по-настоящему опасный диверсант, в раз растерял всю свою хищную сноровку, стоило ему получить пулю. Как же они бояться боли. Да, их учат терпеть ее, но они один черт не готовы. Просто наши бьются за родную землю, за идею, за близких людей. Ради такого вытерпишь все, что угодно. А фрицы и их шакалье — ими двигают расчет, выгода, жадность. Это не та цена, которой можно перекрыть боль.

— Ну что, падаль, — Карасев наклонился, рывком подтянул Аптекаря вверх, вынуждая его встать на ноги. — Готов отправиться в долгое и очень неприятное путешествие? Я тебе, гнида, слово даю, что оно будет охренеть, насколько неприятным.

Глава 13

Скворцова ко мне больше не подошла. Более того, демонстративно делала вид, будто мы с ней незнакомы. Впрочем, я и сам не стремился к продолжению общения. Оно у нас явно не задалось. А вот с Карасевым Елена Сергеевна сцепилась конкретно.

Камнем преткновения стал чертов Аптекарь. Синеглазка активно рвалась подлатать диверсанта, словно это не он совсем недавно тыкал стволом «Вальтера» ей в висок. Клятва Гиппократа, все дела. Мол, для врача нет различий по национальному, идеологическому и моральному принципу. Он обязан спасать всех.

— Вы угробите его по дороге! — Скворцова попыталась оттолкнуть Мишку, который только что сгрузил связанного и раненого диверсанта на заднее сиденье «Опеля». — У него подключичная задета, идиоты! Дайте хотя бы тампон поставить!

— До Управления гнида дотянет, — отрезал капитан, жестко оттирая Синеглазку от крыла машины. На «идиотов» он вообще никак не среагировал. — Там свои заштопают. Задерживаться на территории госпиталя мы права не имеем.

Я задумчиво посмотрел на стонущего Аптекаря. Скворцова права: из-за кровотечения можем лишиться важного информатора. Еще сдохнет по закону подлости.

Обошел капот, стараясь не столкнуться с Синеглазкой, рывком распахнул заднюю дверцу. Диверсант завалился на бок и активно изображал умирающего, только что слюни не пускал. Кровь продолжала течь из пробитого плеча, пропитывая сукно пиджака, заливая обивку сиденья.

— Дай финку, — обернулся к Карасеву.

Тот молча вытащил нож из-под брючины, протянул мне.

Я одним движением распорол Гуревичу рукав до самого ворота. Выдернул из его брюк кожаный ремень и наглухо перетянул раненое плечо, блокируя поврежденные сосуды. Аптекарь глухо застонал от боли.

— Жить будешь, — бросил воющей сволочи и захлопнул дверь.

Мишка тут же прыгнул за руль, пока Синеглазка не принялась наседать на него снова. Я устроился рядом. Капитан вдавил педаль газа в пол. Изношенный мотор «Опеля» громко взревел, машина рванула к выездным воротам, оставив позади мечущихся по двору комендантских и злую Скворцову. Обошлись без долгих прощаний.

Мы снова неслись по улицам Одессы, но теперь в обратную сторону. Солнце клонилось к горизонту, заливая фасады домов густым багровым светом. Безумный марафон, стартовавший на рассвете, подходил к концу. Один-единственный день в 1944 году вместил в себя столько событий, что их с лихвой хватило бы на месяц плотной оперативной работы в 2025-м.

Утренняя зачистка катакомб и захват бывшего учетчика Охридько. Короткий марш-бросок на Привоз, беседы с блатными. Визит на Молдаванку к Яше Хромому. И, наконец, схватка на хоздворе госпиталя. Все это мы провернули за двенадцать часов, ни на минуту не выпадая из бешеного ритма. Но самое главное — такой активный рабочий график для оперативников СМЕРШ вполне обычен.

Адреналиновый шторм начал медленно отступать, оставив после себя сосущую пустоту под ложечкой. Мышцы налились чугунной тяжестью. Хорошо, что за это время успел неплохо поднатаскать тело Соколова. В самом начале нашего с ним воссоединения лейтенант был слишком слаб. Он бы такой гонки не выдержал.

Девять месяцев я сам себе не давал спуску. Отжимания, подтягивания, бег — при каждом удобном случае устраивал импровизированные тренировки. Карась поначалу глумился и подначивал: мол, на кой черт бегать специально, в редкие минуты отдыха, если мы и так все время куда-то бежим. А потом вдруг сам начал делать то же самое за компанию.

В рукопашной за это время тоже неплохо поднаторел. Тем более в голове знаний и опыта было до хренища, их только требовалось передать телу, вбить намертво на уровне рефлексов. Все мои усилия не пропали даром: старший лейтенант Соколов больше не напоминал задрота-доходягу.

На заднем сиденье натужно застонал Гуревич. Я оглянулся через плечо. Диверсант упорно продолжал изображать страждущего и умирающего. Он попытался сменить позу, но Карасев, не отрывая взгляда от дороги, коротко и жестко ударил по тормозам. Гуревича рывком швырнуло вперед, впечатало лицом в спинку переднего сиденья. Машина тут же снова набрала ход.

— Доктора… — просипел Гуревич. — Сдохну же… Кровью истеку, вас потом самих к стенке поставят.

— Дернешься еще раз, гнида, — ровным, ледяным тоном бросил капитан. — До Управления доедет только твой хладный труп. Я тебя могу прямо сейчас допросить, получить всю нужную мне информацию, а потом грохнуть при попытке побега.

— Какой побег, окстись, командир, — возмутился Аптекарь. — Твой дружок своим выстрелом ключицу раздробил. И руки связаны. Не убегу.

— А кто об этом знает? — невозмутимо ответил Карась. — Свидетелей тут нет.

Диверсант еще пару раз взвыл, но потом благоразумно предпочел заткнуться.

Смешно, конечно. Он ведь понимает, какая расплата ему светит за работу на врага, но один черт не хочет подыхать. Надеется, что останется жив. Вот она, людская натура во всей красе.

Пока Карась и Аптекарь пререкались, я пялился в окно, на их разговоры внимания не обращал. За стеклом мелькали обшарпанные стены зданий, но мне вместо полуразрушенных домов мерещилось лицо Синеглазки. Образ доктора Скворцовой упорно всплывал в памяти.

Злость на ее безрассудный поступок уже испарилась. Осталось лишь раздражающее осознание собственного срыва. Я дал слабину, позволил эмоциям взять верх — непростительная ошибка.

Первобытный, удушливый страх за Синеглазку, который испытал во дворе госпиталя, означал лишь одно — военврач стала для меня слишком важна. Это уже не просто симпатия, это, черт ее подери, глубокая привязанность. Непозволительная роскошь для моей ситуации. Эмоциональная зависимость сделает меня уязвимым, создаст брешь в броне, куда враг обязательно ударит. Гуревич это блестяще доказал.

Вскоре наш автомобиль въехал во внутренний двор Управления на Маразлиевской. Мишка выскочил из машины, позвал бойцов дежурного взвода. Спелёнутого диверсанта грубо