Новгородские мифы. От жреца воронов и Перуновой палицы до закликух-оборотней и секретного метро - Эльвира Гептинг

только от новгородских пятин. Идут, почему не знают. Служат молебны. Таинственный атавизм ведет новгородцев ко млевской могиле»[602]. Эмоциональный очерк «Марфа Посадница» заканчивается практически молитвенным обращением Рериха к новгородской боярыне: «Марфа, сильная духом, нам помоги…»[603]

Сегодня, в XXI веке, мало кто из новгородцев знает об этом надгробии, зато местными жителями могила активно почитается. На древнюю плиту, поросшую лишайником, приходят желающие излечиться от разных недугов. Говорят, что Марфа всегда оказывает помощь тому, кто, припав к плите, искренне ей молится[604]: «Вот это у нас могила, на каждом кладбище есть могила Марфы-посадницы, слышал такое? На каждом есть, но у нас самая настоящая. Когда она с купцами плыла, здесь же плыли вот купцы, тут торговали у нас купцы. И она, короче, здесь умерла, вот ее настоящая могила. Знаешь, сколько приезжают сюда к ней на эту могилу? И лечатся все. На самом деле помогает! <…> Я, например, со спиной легла, мужик у меня со спиной лег, вылечил якобы, сказал»[605].

Иван Грозный и Новгород

Народная память о жестоком Новгородском походе, учиненном царем Иваном Грозным в 1570 году, породила несколько ярких сказаний и легенд, которые стали неотъемлемой частью локальной идентичности, ведь без них не обходятся ни экскурсии по Новгороду, ни путеводители[606], ни детская литература[607]. Дошедшие до нас в записях XIX века сказания о тех жутких шести неделях — это не просто фольклор, а способ осмысления истории, который продолжает формировать образ Новгорода и его особенное место в русской истории.

Согласно одному из сказаний, начал Иван Грозный с казни колокола[608]. Услышав, что в Великом Новгороде бунт, оставил царь Москву и отправился к бунтарям новгородским верхом на коне. Когда въехал он на Волховский мост, ударили в колокол у святой Софии. От неожиданного и мощного звона царский конь испугался и пал на колени. Почувствовав себя уязвленным оттого, что потерял контроль и оказался публично униженным в центре мятежного города, самодержец обрушивает ярость на своего пугливого коня: «Ай же ты мой конь, пеловой мешок (мякина), волчья ты сыть; не можешь ты царя держать — Грозного царя Ивана Васильевича». Но и после этого словесного потока гнева в царе оставалось еще предостаточно, поэтому он вымещает свою злобу на напугавшем бедное животное колоколе, проведя над ним полноценную казнь. Доехав до Софийского собора, царь приказывает отрубить все снасти у колокола, повалить его наземь и отрубить ему уши![609]

Портрет Ивана Грозного из «Титулярника», 1672 г.

The New York Public Library Digital Collections

Согласно летописной «Повести о походе Ивана IV на Новгород», затем царь принимается и за людей. Прежде всего он расправляется с арестованной элитой: владычными боярами, знатнейшими торговцами и чиновниками. Трагедия усугубилась тем, что казни подверглись все члены их семей, включая женщин и детей. Жертв истязали чудовищными пытками, после чего их сбрасывали с моста в реку, а слуги царя следили, чтобы никто не выжил[610]. Николай Костомаров в XIX веке писал: «В народе до сих пор осталось предание, что Иван Грозный запрудил убитыми новгородцами Волхов и с тех пор, как бы в память этого события, от обилия пролитой тогда человеческой крови, река никогда не замерзает около моста, как бы ни были велики морозы»[611]. Надо признать, что и в XXI веке некоторые новгородцы продолжают объяснять практически никогда полностью не замерзающий Волхов именно этим преданием[612].

«Нарыли народу на двенадцать верст; там народ остановился, нейдет дальше, нельзя Грозному народу больше рыть! Послал он посмотреть за двенадцать верст вершников — отчего мертвый народ вниз нейдет. Прибежали вершники назад, говорят царю: “Мертвый народ стеной стал”. — “Как тому быть! — закричал царь, — давай коня!” Подали царю коня; царь сел на коня и поскакал за двенадцать верст. Смотрит: мертвый народ стоит стеной, дальше нейдет. В то самое времечко стало царя огнем палить: стал огонь из земли кругом Грозного выступать. Поскакал царь Иван Васильевич прочь, огонь за ним; он скачет дальше, огонь все кругом!.. Царь соскочил с коня да на коленочки стал, Богу молиться: “Господи, прости мое согрешение”. Огонь и пропал. Приезжает царь в Новгород; там через сколько-то времени пришел к митрополиту обедать в постный день. Митрополит поставил на стол редьчину, а царю кажется — голова кобылья! “Чем ты меня потчуешь, митрополит? — говорит царь. — Теперь пост, а ты поставил мясо, да еще какое — кобылью голову, что есть и в скоромный день грех большой!” Митрополит усмехнулся да и говорит: “Есть кобылью голову грех, а народ губить — святое дело!” Благословил митрополит ту редьчину, царю и показалась редьчина редьчиной.

С тех пор Волхов и не мерзнет на том месте, где Грозный царь народ рыл: со дна Волхова тот народ пышет… А где народ становился за двенадцать верст, там Хутынский монастырь царь поставил…»

«Иван Грозный в Новгороде»[613]

Среди методов давления и террора, применявшихся к новгородцам в эти поистине страшные дни, один выделяется особой изощренностью. Его описал Альберт Шлихтинг, служивший переводчиком у придворного врача Ивана IV. Целью стал Федор Сырков — богатейший человек Новгорода. Пытка началась с воды, когда Сыркова, туго опутанного веревкой, бросили в ледяные воды январского Волхова. Через некоторое время Иван Грозный повелел вытащить несчастного и сам спросил его, «не видал ли он чего-нибудь случайно в воде». Заметьте, вопрос был странный и зловещий: о зрительных впечатлениях жертвы под водой.

Ответ Сыркова стал вызовом, отчаянной попыткой переложить часть ужаса с себя на мучителя. Из холодной водной пучины Федор Сырков принес царю весть: видел злых духов, живущих на самой глубине, «и они вот-вот скоро будут здесь и возьмут душу из твоего тела». Но наложить мистическое табу на зверства царя Сыркову, увы, не удалось. За дерзкий ответ последовала страшная расправа — обваривание ног кипятком. Финал этой истории довершил символический ритуал уничтожения. Тело убитого не предали земле. Его расчленили и бросили в реку[614]. Так пытались стереть саму память о человеке, растворив ее в темных водах Волхова и навсегда сделав самого Федора Сыркова частью той мрачной мифологии, к которой он в отчаянии апеллировал.

Быть может, самая известная легенда Новгорода рассказывает о голубе, который спустился на вершину креста центральной главы Софийского собора и увидел жуткую кровавую катастрофу, учиненную Иваном Грозным и его опричниками. При взгляде на погибающих новгородцев сердце птицы, полное скорби и отчаяния, не выдержало, и голубь застыл от ужаса[615],