Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

памяти одного поколения (в каком-нибудь Мукачеве сколько раз менялась государственная принадлежность?) должен что-то значить, найдутся и те, кто встретит новую власть с хлебом-солью – это вообще не проблема. Реальная проблема действительно в том, что при самом благополучном развитии событий Россия получит что-то среднее между лукашенковской Белоруссией и токаевским Казахстаном, и да, это, может быть, главная драма Владимира Путина – он ведь быстро и вполне точно интуитивно понял свою историческую миссию, именно в том она и состояла с самого начала, чтобы преодолеть и моральные, и осязаемые последствия национальной травмы 1991 года, но что из этого должно следовать, он как двадцать лет назад понимал очень смутно, так и сейчас – в чем можно было убедиться и на казахском, и на белорусском примере. Желая преодолеть последствия «крупнейшей геополитической катастрофы», он только и делает, что усугубляет ее. Есть история про Игоря Талькова – как его с пулевым ранением в сердце спасали двое оказавшихся в зале студентов-медиков, решившие сделать ему массаж сердца и загнавшие пулю вглубь, ускорившие смерть. Вот Путин – такой студент. Только что спас и укрепил дерусификаторский режим в Астане, до того – в противостоянии с исходно лояльным России народом принял сторону лукашенковской диктатуры, которая и сама по себе какая угодно, но точно не пророссийская, и теперь за оказанную им же самим услугу Путин еще и расплачивается в диапазоне от согласия с посадками российских граждан до новых огромных и заведомо невозвратных кредитов. Но за тот позор хотя бы не понадобилось воевать, а тут как бы придется. При этом даже 2014 год, когда пророссийские настроения на Украине достигли, вероятно, своего исторического максимума, кажется теперь недостижимым идеалом – все, на что Россия могла там опереться, она тогда же и растратила, превратив два отвоеванных анклава в криминальные дыры, неизвестно для чего больше нужные – чтобы давать зарабатывать каким-то мутным олигархам, или чтобы отпугивать остальную Украину. А еще ведь значительной части российского общества, с которым давно нет никакой обратной связи, кроме репрессивной, придется доказывать, что Украина стоит того, и что есть вещи поважнее фондового рынка, и что НАТО у границ Брянской области – это действительно плохо.

Именно сейчас, когда она вообще-то нуждается в поддержке и лояльности своих граждан, как всякое Отечество, оказавшееся в трудном положении – именно сейчас Российская Федерация вызывает меньше всего симпатий и уважения. При этом ущербная схема «нашей и вашей свободы», до сих пор легитимная с точки зрения нелояльной части общества, предполагает, что у какого-то другого игрока, будь то большой Запад или сама Украина, есть какие-то основания желать добра «России за вычетом Путина» или «народу за вычетом государства» – но когда вы окажетесь беженцем, ваш российский паспорт будет неотличим от паспорта какого-нибудь донбасского ополченца, ну и потенциальное пепелище в любом логове российской военщины гарантированно уравнивает и бывшего оппозиционера, и бывшего мента, и в любом случае спасение русских без России возможно только индивидуальное, а к (в общем, желательному для человека как социального существа) новому народному «мы» путь через поражение чреват многими бедами и потерями, не стоит оно того. При таком отвратительном выборе единственная надежда – именно надежда, не прогноз и не совет – надежда на то, что все заклинатели войны сейчас отчаянно блефуют, рассчитывая подвести контрагента к неизбежному разговору в максимально подавленном состоянии духа. Пусть все закончится какой-нибудь пафосной бумагой, пусть даже и письменным обязательством Зеленского не вступать в НАТО, или хотя бы признанием ДНР и ЛНР Москвой. Любое реальное, небумажное развитие событий не принесет никому ничего хорошего.

3. ИЗ ПОЛИТИЧЕСКОГО ДНЕВНИКА

Кровоизъявление

07 июня 2010

Вот кого по-настоящему и безоговорочно жалко – это подростков, которые стоят вокруг памятника Маяковскому и делают вид, что митингуют в поддержку донорства. Хорошо, их привезли из школ или отдаленных подмосковных ПТУ – и они не в курсе, они не знают ничего ни о «Стратегии-31», ни о разговоре Путина с Шевчуком, вообще ни о чем. Но они же понимают, что что-то не так. Они понимают, что донорство – это понарошку, что никто на этой площади кровь не сдает, что их брошюры о пользе донорства прямо на их глазах топчут милиционеры, которых вокруг так много совсем не потому, что они охраняют этот идиотский митинг в поддержку донорства.

Они видят, что колонки, из которых звучат их речи, почему-то повернуты к ним задом, чтобы звук шел за сцену. Они видят, что за сценой толпятся какие-то люди и милиционеры, выхватывая этих людей по одному, утаскивают их к своим милицейским автобусам. Они, эти подростки, которые выходят один за другим к микрофону, чтобы прокричать что-нибудь про донорство,– они понимают, по крайней мере, что дело здесь совсем не в донорстве. И если им известно слово «лицемерие», то они, даже не зная подробностей, во-первых, прекрасно понимают, что соучаствуют в каком-то очень большом лицемерии, и, во-вторых, понимают, что так надо. И вот это «так надо», если они, взрослея, его с себя не стряхнут (а они, конечно, не стряхнут – только единицам повезет), испортит им всю дальнейшую жизнь, потому что так, конечно, не надо. Потому что быть лицемером, быть подонком – плохо в любом случае. Лицемеры и подонки не бывают счастливы, и ничего хорошего у лицемеров и подонков в жизни не получается. В уголовных кодексах не бывает статьи про втягивание молодых людей в лицемерные игры, но те, которые их сюда притащили и выставили потешным противовесом «Стратегии-31»,– они, конечно, должны быть как-нибудь наказаны. Но если подросток, которого приволокли сюда изображать донора,– отличник-пэтэушник откуда-нибудь из-под Москвы, еще не совсем законченный лицемер и вообще смышленый и, что важно, не сильно задавленный какими бы то ни было политическими стереотипами молодой человек лет восемнадцати,– если он вдруг, заскучав под донорские речи, выйдет из своего загончика, обойдет милицейские цепи и встанет рядом со мной на ступеньках зала имени Чайковского, что он увидит и что он подумает?

Вот стоят люди – человек, может быть, тысяча, а то и полторы. Очень много журналистов. Они стоят на этих ступеньках и на тротуаре. Им тесно, потому что пространство, которое они занимают, ограничено милицейским оцеплением. Вот стоит толпа, через дорогу от нее – зад молодогвардейской донорской сцены, а между сценой и толпой – пустой кусок проезжей части, оцепленный