Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

что-то изменилось (и в киевских, и в московских головах) после Карабаха, может, с рейтингами что-то, или с Байденом, или шаман в Туве сказал – тут действительно есть некоторая неясность, но даже гадая о причине, мы при этом собственными глазами видим следствие. Ежедневная эскалация, стягиваемые к границам войска, всеобщее ожидание войны.

Однажды, совсем скоро, российские войска пересекут государственную границу Украины – ту, которая прочерчена на школьных картах. Танки и БТРы пройдут, не встречая сопротивления, по дорогам Донецкой и Луганской народных республик, войска займут столицы обеих республик и соседние города, контролируемые сейчас силами ДНР и ЛНР, и остановятся у линии разграничения, глядя в глаза украинской армии. Наверное, по ту сторону будет сказано много слов, и на Западе будет высказано много озабоченностей – но это будут те слова и озабоченности, которые говорились и высказывались уже много раз, вообще ничего нового. Напротив, велика вероятность, что украинцам станет сложнее стрелять, и переговоры (те, которые до этой весны назывались минскими) пойдут оживленнее, ну а все остальное – внутренняя политика в предвыборные месяцы. Защита граждан России с помощью блистательной (нам объяснят, насколько) и для многих долгожданной военной операции. Еще на этапе очень странного, но зачем-то все-таки устроенного форума «Русский Донбасс» и соответствующей идеологической доктрины ходили слухи о скором признании Москвой народных республик или даже о присоединении их к России – как будто это должен быть «донбасский консенсус» как второе издание крымского. Месяцы назад такие слухи звучали крайне неубедительно – ну в самом деле, как можно сравнивать черноморскую жемчужину (и главный символ травмы 1991 года) с этими унылыми разрушенными промзонами, вот уж счастье – Горловка наша, Дебальцево наше. В изменившейся ситуации все начинает выглядеть иначе – защитили граждан, избежали реальной войны, ну и дальше вопрос риторики и убедительности. Семь лет назад россияне сплотились вокруг Путина, потому что он взял Крым. Сейчас будет повод сплотиться, потому что он не взял Киев.

Почему Украина сильнее России

6 августа 2021

Затянувшаяся полемика между Путиным и Зеленским об «одном народе» кажется даже не вымученной, а вообще ни для чего не нужной, да и полемика ли это – ни у одной стороны ведь нет цели убедить другую или переспорить, да и адресатом и антиукраинской статьи Путина, и антирусских выступлений Зеленского в лучшем случае является внутренняя аудитория, подданные, а скорее – и вообще собственные демоны. Нет оснований думать, что быть украинским националистом – естественное состояние Владимира Зеленского, и точно так же мало что указывает на Владимира Путина как на строителя империи и поработителя окраинных народов. Но обоих несет историческая стихия, сопротивляться которой, по крайней мере, сейчас лучше получается у Путина, но не потому, что он сильнее, а потому, что Россия слабее Украины; как бы это ни звучало, но это конфликт между молодым упорным в своем национальном строительстве государством и персоналистской системой, принципиальные свойства которой слишком замкнуты на особенности конкретной личности и не имеют отношения ни к народу, ни к истории. Когда Зеленского сменит новый президент, он тоже будет учить мову, грозить Крыму и уважать Бандеру – слово «националист» здесь даже слишком сильное, в молодом государстве, наверное, и не может быть по-другому, украинец националист по умолчанию, а у нас такого нет, у нас система вообще не про это, и разве сложно вообразить, как преемник Путина, сохраняя и укрепляя систему, преодолевает ошибки и исправляет перегибы – летит в Киев мириться, отдает Крым, помогает реинтегрировать Донбасс. То, что для украинцев вопрос государственного и национального выживания, для нас – личный проект Путина, обусловленный то ли майданными страхами, то ли дружбой с Медведчуком, то ли (не стоит никому отказывать и в государственной мудрости) реальной убежденностью, что антироссийская Украина будет вечной угрозой России. Но, каким бы ни был источник украинской обсессии, она так и остается персональным свойством Путина, и именно это дает украинцам фору – им нужно только тянуть время, коротая его, как это делает Зеленский, в риторических упражнениях, работающих на то будущее, в котором постпутинская Россия будет относиться к украинскому вопросу спокойнее, чем относится Путин.

Опыт украинского сепаратизма, опыт дерусификации, даже если считать ее все еще потешной – но она сейчас более серьезная, чем 10–20 лет назад, и рано или поздно она восторжествует – отомрут и пресловутые «Сваты», и русский язык как разговорный, и вообще все, что до сих пор позволяет говорить об «одном народе» – этот опыт, сам по себе трагический и действительно опасный, остается как бы частным приключением Владимира Путина, который, будучи отделенным от общества, никогда всерьез («рейтинг» – категория скорее воображаемая, существующая вне реальных общественных отношений и регулируемая специальными инструментами, прежде всего пропагандистскими) на него не полагался. Украинской проблемы в массовом сознании не существует, и ни за семь, ни тем более за тридцать лет никто никого не убедил в ее важности, и нет оснований ждать, что что-нибудь изменится в этом смысле.

Даже безусловная драма разделенного народа никогда не казалась настоящей драмой какому-нибудь ощутимому большинству людей в России. Злую шутку сыграл, наверное, наш естественный шовинизм, самортизировавший катастрофу 1991 года, когда все новые государства воспринимались российским обществом как нечто заведомо несерьезное и ненастоящее (а настоящими в тот же период были социально-экономические проблемы, на контрасте с которыми вообще ни одна нематериальная беда ничего не значила). Нам и свое-то государство долго не казалось настоящим, а уж про остальные и говорить не приходится, и осознание реального крушения прежнего пространства, в котором жили «мы и такие, как мы», приходило постепенно и практически безболезненно – русские беженцы из Средней Азии, локальные войны и какая-нибудь кировоградская бабушка, ставшая вдруг иностранкой, не воспринимались как часть единого сюжета. Никто не отрефлексировал и то на самом деле исключительное везение, которое постигло 119 из 145 миллионов русских СССР, оказавшихся после 1991 года в Российской Федерации, которым не пришлось учиться быть национальным меньшинством в чужой стране – остальным 26 миллионам не повезло, просто о них в России никто особенно не думал. Шестая часть собственного народа куда-то делась (ну как куда-то – оказалась обречена на маргинализацию, или на насильственную ассимиляцию, или на беженство; в любом случае ничего хорошего) – в любой другой стране это назвали бы геноцидом, но нам было не до этого.

Зеленский понимает, зачем ему нужна Украина в границах УССР, вся говорящая и думающая по-украински – чем больше народ, тем