«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

Помимо этого Е. Ланда, так же как и З. Г. Минц, не учитывает специфику работы Блока с источниками. По утверждению исследовательницы, «спор» Блока с «официальным пушкиноведением» проявился в факте введения в примечание к «Разлуке» доноса Каразина министру внутренних дел, который «Блок сам разыскал <…> в „Русской старине“» и заменил им биографическую справку о Кюхельбекере из комментария Майкова629. Обе посылки ошибочны: сноску на публикацию письма Каразина, как мы указали выше, Блок взял из комментария к этому стихотворению Морозова, которым он пользовался наряду с «академическим», а пропуск справки о Кюхельбекере был сделан в соответствии с инструкцией редактора, поскольку Кюхельбекеру (как и другим друзьям Пушкина) в примечаниях отводился «отдельный этюд»630.

Столь же необоснован и другой пример, который Е. Ланда расценивает как полемику Блока с Майковым, а именно: замену отсылки к мемуарам М. И. Жихарева, приведенной в академическом издании, – обширной цитатой из них же в примечаниях Блока (к эпиграмме «Кж. В. М. Волконской»)631. Но замена ссылки или пересказа развернутой цитатой – таков характер повсеместного использования поэтом источников «второго ряда». Таким образом, особенности работы Блока с источниками ставят под сомнение утверждение исследовательницы о якобы специальном подборе цитат в блоковском комментарии, характеризующем взаимоотношения поэта и монарха. Текст примечаний свидетельствует скорее о противоположном, а именно – об аполитичности блоковского подхода к Пушкину в это время632.

Иначе говоря, для строгой научной реконструкции позиции Блока-пушкиниста представляется более удобным и правомерным обратиться не к толкованию отстраненно и нейтрально введенных в компилятивную часть цитат, а к оригинальной части примечаний.

***

Хотя оригинальные высказывания Блока о стихотворениях Пушкина оказались вне рассмотренных выше концепций, они попали в поле зрения исследователей. Поэтому, не повторяя сказанного и опираясь на отдельные их истолкования в работах З. Г. Минц, Е. Ланды и пушкинистов 1920–1930‑х годов, попытаемся выявить специфику блоковского подхода к текстам Пушкина в контексте пушкиноведческой мысли того времени. В качестве материала для сравнения обратимся к комментариям других участников первого тома венгеровского Пушкина, и в первую очередь к примечаниям В. Я. Брюсова, который, как известно, был инициатором включения раздела «эстетической критики» в комментарии к изданию.

Следует иметь в виду, что в сознании современников позиция символистов-комментаторов, независимо от оценки альянса ученых и поэтов, не дифференцировалась633: в примечаниях Блока и Брюсова они отмечали новаторский подход к творчеству Пушкина634 и множество «новых наблюдений», добытых внимательным всматриванием поэтов-комментаторов «в каждую пушкинскую строчку»635.

Оценки рецензентов в общем и целом справедливы: Брюсова, так же как и Блока, интересует проблема мастерства Пушкина. В комментариях к стихотворениям «Мое завещание» и «Друзьям» Брюсов анализирует работу Пушкина над текстом (ср. с блоковским анализом пушкинской правки, особенно в примечаниях к «Осеннему утру», – XI, 335), а в примечаниях к элегиям «Роза», «Мечтатель», «Наездники», «Пробуждение», «Месяц» высказывает соображения об особенностях словоупотребления, фразеологии и ритмико-метрической организации пушкинского стиха. Отметим в скобках, что, в отличие от Брюсова, стиховедческий аспект почти не затрагивался Блоком, замечания которого касаются в основном лексико-фонетического пласта пушкинского стиха.

Не в меньшей мере, чем выявление формальных особенностей лицейской лирики, Брюсова-комментатора интересует духовный облик ее создателя. Путь от художественного произведения к образу автора был характерен и для критического метода Блока (см. упоминание о «пламенной и стремительной душе Пушкина» – XI, 318). Однако в примечаниях Брюсова, несмотря на отрывочность и фрагментарность характеристик, Пушкин-лицеист более индивидуализирован, благодаря проекции на него личности самого комментатора. Это поэт-мистификатор, различно моделировавший себя в посланиях, в зависимости от «кругозора того лица, к которому обращался» (см. примечания «К Дельвигу», «Послание к Юдину», «Сон»), это и поэт-версификатор, с первых шагов тративший «громадный труд» на «создание своих легких стихов», подвергавший их «кропотливой обработке» и отделывавший их «с редким мастерством»636. Напомним, что блоковский образ Пушкина также противостоит наивно-романтическим концепциям «вдохновенья», но, многократно подчеркивая работу поэта над стихом, Блок настаивает на ее стихийности и «бессознательности» (XI, 356)637.

Наблюдаются и более существенные различия в подходе поэтов к комментированию пушкинских текстов. Так, например, Брюсов иногда подменял «эстетическую критику» стихотворения его оценкой. Отрывок «Сон» он именует «произведением, лишенным творческого полета» и относит его к «самым слабым стихотворениям изо всего лицейского периода», а элегию «Пробуждение» называет «самым изящным» из стихотворений 1816 года на тему «сна»638. Подобные вкусовые оценки не были чужды в ту пору и маститым пушкинистам. Отождествление «эстетических замечаний» с «эстетической оценкой» характерно, например, для примечаний Венгерова, который так оценивает стихотворение «Романс»: «Известный налет наивной примитивности не лишает стихотворение истинной трогательности»639. Еще в большей мере «эстетство», с налетом пошловатой безвкусицы, было свойственно примечаниям Лернера; такими фразами, как «стих молодого поэта очень изящен», «его шутливая муза напоминает легкокрылую бабочку», «как ни хороша пьеса, ее нельзя приравнять к самым высоким и красивым полетам юного орла-Пушкина» и т. п., – пестрят примечания этого авторитетного комментатора640.

Кроме субъективных оценок комментарий Брюсова грешил и другими издержками традиционной пушкинистики. Опираясь на методологию своих ранних пушкиноведческих штудий, выдержанных в русле биографической школы П. И. Бартенева641, он прибегает к реконструкции по стихотворным текстам реальных фактов биографии Пушкина, то есть в духе научной мысли того времени использует поэтический текст в качестве биографического документа. К таким толкованиям относится, например, примечание Брюсова к стихотворению «Месяц», в котором, исходя из семантики текста (описание любовного свидания), комментатор «устанавливает» факт реального «уединенного» свидания Пушкина с Бакуниной «вечером или ночью в саду, в беседке», перед ее «отъездом из Царского Села». Характерна в этом смысле и трактовка «Послания к Юдину» как «правдивого описания действительности»642.

В отличие от Брюсова, Блок стремился к максимальному объективизму в оценке пушкинского текста, что достигалось апелляцией к авторской точке зрения и подтверждением ее объективными формальными особенностями текста. В качестве примера можно привести примечание Блока к стихотворению «Желание». Полемизируя в нем со вкусовой оценкой «академического» комментария, он пишет:

С замечаниями Майкова о «сентиментальной искусственности» согласиться трудно: стихотворение написано удивительно просто. Но, может быть, сам Пушкин, как «взыскательный художник», действительно, не был доволен им: есть разногласие между последними отрывочными строками и первой строфой, где торжественные слова повторяются однозвучно: «медлительно… мои… миг… множит; тяжкое… тревожит» (XI, 329).

Биографические или психологические толкования стихотворения Блок, как правило, вводит в комментарий точно таким же образом, как процитированную выше оценку Майкова, то есть в виде «чужого слова», с которым он вступает в полемику. Так, в примечаниях к «Посланию к кн. А. М. Горчакову», процитировав рассуждения Стоюнина, Поливанова и Незеленова о психологической подоплеке стихотворения, поэт иронически замечает: «Все эти рассуждения кажутся нам не соответствующими духу пушкинской музы, они гораздо „многословнее и туманнее“ самого послания» (XI, 317)643. Аналогичным способом Блок дезавуирует рассуждения Анненкова и Майкова о биографических истоках послания «Дельвигу»: «<…> почтенные критики не знают, с чем спорят: всякой лирике, а особенно осьмнадцатилетней, свойственны печали и жалобы, и для них не нужно искать оснований в действительной жизни» (XI, 353–354). А в комментарии к элегии «Я видел смерть…», сопоставив все точки зрения на возможные иностранные образцы подражания, он завершает комментарий насмешливой ремаркой: «Остается задать вопрос, почему Пушкин сам не мог написать лирическое прощание с природой, а непременно должен был заимствовать его из Шекспира или Шиллера?» (XI, 334).

Анализируя эти критические реплики, исследователи отмечали их направленность против крайностей биографического и компаративного методов академической науки, с ее наивно-моралистическим подходом к творчеству Пушкина, против элегического (или в духе резиньяции) толкования образа поэта644. Думается, что полемику Блока с академической пушкинистикой следует понимать шире, поскольку