«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

автобиографическая поэма «Старинные октавы», целиком посвященная детству и юности. Она в основном и будет предметом комментирования, а именно та часть, где речь идет о гимназии.

Поэма «Старинные октавы» (середина – конец 1890‑х) завершила серию поэм Мережковского «из современной жизни» с автобиографическим контекстом или отдельными автобиографическими мотивами. Образ гимназии исключительно в негативном ключе рисуется уже в первой из них, поэме «Вера»:

XXIV

В гимназии невыносимый гнет

Схоластики пришлось узнать Сереже…

Словарь да синтаксис; из года в год

Он восемь лет твердил одно и то же.

Как из него не вышел идиот,

Как бедный мозг такую пытку вынес,

Непостижимо. «Panis, piscis, crinis», —

XXV

Вот вся наука… Иногда весной

Он ласточкам завидовал. Не учат

Они Aorist первый и второй,

Грамматикой латинской их не мучат.

Пока бедняга с жгучею тоской

Смотрел, как в синем небе реют птицы,

Он получал нули да единицы.

XXVI

Когда зимой пленяло солнце взор

Сквозь дым багровый ласковым приветом,

И душный класс, и мрачный коридор

Был озарен янтарным полусветом, —

О, как Сережа рвался на простор,

И как хотел он, весь отдавшись бегу,

Лететь в санях по блещущему снегу!

(I, 246)

Противопоставление душной гимназии миру природы легло в основу детского стихотворения «В школе» (март 1882), сохранившегося среди гимназических опусов поэта. Стихотворение выдержано в образно-стилистическом и просодическом ключе народнической поэзии, где гимназия предстает «душной и мрачной» «темницей» и ей противопоставлен мир свободы, солнца и моря:

Эти душные, мрачные стены,

Этот бледный, болезненный свет,

Что мерцает сквозь тусклые окны.

Нет простора и воздуха нет.

Нездоровы печальные лица,

Утомленные гнетом тоски.

Неподвижно, безмолвно и чинно

Молодые сидят старики. <…>

Заунывный, безжизненный голос

Утомительно-вяло звучит;

Надоевшие, мертвые речи

Он твердит, беспрерывно твердит.

Вереницею чисел ненужных

И рядами нам чуждых имен,

Подавляющей грудою книжек

Бедных юношей мозг иссушен. <…>

И раздастся свободная песня:

Мы желаний и силы полны,

Не хотим этой душной темницы,

Дайте света, любви и весны.

Полетел бы я к вечному солнцу,

Чтоб с восторгом святым окунуть

В лучезарное море сиянья

Молодую усталую грудь.

Полетел бы я к синему морю,

Оглянул бы его кругозор,

Мою грусть шумный ветер умчал бы

И развеял в прибрежный простор.

(II, 565–566)

Это же противопоставление, но в ином стилистическом регистре неоднократно присутствует и в поэме «Старинные октавы» (см., например, строфы VIII–XI второй песни).

Поэма в целом построена на бинарных оппозициях, свойственных мышлению и творчеству Мережковского. Значительное место в ней занимает противопоставление летней и городской жизни675. Острова, где поэт с братьями и сестрами проводил каждое лето и где (в одном из дворцовых зданий на Елагином острове) он родился, в поэме становятся островами свободы («Люблю тебя, Елагин, старый друг», – II, 35). К условным «островам свободы» относится и Крымский полуостров, описанный в финале поэмы: в Ливадию Мережковский попал первый раз после окончания четвертого класса гимназии. Этому миру противостоит «мрачный» дом Бауэра, в центре столицы, в огромной «скучной, казенной квартире» которого прошло детство поэта. К этому же миру принадлежит гимназия, которая в поэме является квинтэссенцией «мертвенной скуки» и «невыносимого гнета схоластики». Духовная темница превращается в реальную в одном из кульминационных эпизодов поэмы – в рассказе о «сыром, холодном карцере», куда «сторожа» за ничтожную провинность отвели гимназиста-Мережковского.

Поэтическое пространство поэмы организует романтическая оппозиция – внутреннего мира героя и внешнего бытия. Внутренняя жизнь – книжные фантазии, детские молитвы, «безотчетные грезы», мистические страхи («неугасимый жар мистического бреда» – II, 49) и неизбывное одиночество, а позже, как выход из него – поэтическое творчество («от всех скорбей лекарство» – II, 44). Внешний мир в поэме – мир «людства», к которому относится не только гимназия с ее «убийственной зубрежкой и выправкой», с ее учителями, вызывающими страх, скуку и даже омерзение, с чуждыми автору соучениками676. К этому «внешнему миру» относились и все члены семьи (кроме матери): духовно далекие герою братья и сестры677 и деспотический отец, искоренявший «сердечную нежность» в семье678, гости, семейные празднества. «Злость» у героя поэмы вызывает даже «толпа» детей, играющих в Летнем саду у памятника Крылову; играм он предпочитает прогулку по «пустынной аллее» сада («Стремясь туда, где нет людей, к свободе», – II, 33). Центральное место в поэме занимает противопоставление образа матери и отца героя.

Следует иметь в виду, что идейный пласт поэмы «Старинные октавы» аккумулирует основные темы творчества Мережковского середины – конца 1890‑х годов, в частности двух первых романов трилогии «Христос и Антихрист». Это и уже упомянутая тема одиночества («Я не люблю родных моих, друзья / Мне чужды, брак – тяжелая обуза. / В томительной пустыне бытия / Гонимая отверженная Муза – / Единственная спутница моя», – II, 70). Это и образ скуки, который в поэме, как в романе «Воскресшие боги», приобретает метафизический и онтологический оттенок (см. XV и XVI строфы второй песни поэмы). Из мотивов третьего стихотворного сборника («Новые стихотворения: 1891–1895», 1896) здесь проходит также тема брака, как «семейной пытки, битвы без конца, без отдыха, где нет врагу прощенья» (II, 54) и т. д.

Главная оппозиция, нашедшая отражение в поэме и писавшихся одновременно романах, – противопоставление «нирванических» («шопенгауэрских») и бунтарских («ницшеанских») начал в мире. Оба эти мотива в поэме звучат приглушенно, но вполне прочитываются. Так, в начале поэмы (в седьмой строфе первой песни) поэт останавливается на двух типах творчества и отдает предпочтение не тревожному, бурному и страстному творческому началу, а «вечной святой тишине» (ср. глубокое мудрое спокойствие Леонардо и утверждение Юлиана, что Бог является «не в бурях, а в тишине»). Мотивы всепрощения и умиротворения пронизывают поэму.

В то же время лирическому герою поэмы присущи «ницшеанские черты». Например, ему свойственен антидемократизм: он признается, что ему на пасхальных гуляниях, куда его водила няня, «до тошноты» был «чужд и гадок» народ. Герой наделен ярко выраженными индивидуалистическими чертами: в его характере подчеркиваются гордость, веселье и отвага, презрение к филистерскому дачному миру и т. д. Все это выглядит в поэме вполне естественно, во всяком случае, без экзальтации, характерной для «ницшеанских» стихотворений третьего сборника, поскольку эти «героические» черты нарисованы через призму романтического воображения ребенка и пронизаны иронией679.

Рельефнее и уже без иронии декадентские мотивы звучат во второй песне «Старинных октав», которая, судя по всему, писалась одновременно с романом «Воскресшие боги» или сразу после его завершения.

Просматриваются в поэме и значимые для Мережковского этого периода темы Христа и Антихриста, христианства и язычества и религиозных сомнений. Тема Антихриста в разных песнях поэмы звучит по-разному. В первой – повествуется, как Он часто по ночам являлся мальчику, запуганному страшными рассказами няни «о бесах» и борьбе с ними «угодников святых» (что опять-таки соотносится с темой аскетического христианства в первом романе): «Все кто-то длинный, длинный и туманный, / Чернее мрака в комнате стоял…» (II, 21). Это ночное видение можно было бы признать за детские фантазии, но далее вдруг резко меняется тон повествования, и видение превращается в реальность, а незваный пришлец, так же, как Антихрист в романе «Смерть богов», получает божественное имя Неведомого («Он исчезал; но жду я новой встречи / С Неведомым и знаю, что опять / Его