«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

от класса к классу687. В первом классе изучали: Закон Божий, русский язык, латынь, математику (арифметику) и географию. Во втором прибавились иностранные языки: французский и немецкий. Укажем в скобках, что при поступлении в гимназию один из родителей (или наставник) ученика в «Прошении» указывал, будет ли его подопечный изучать оба этих языка или какой-то один, и какой именно. Отец Дмитрия в этом прошении указал оба языка688. В третьем классе прибавились греческий язык и история; а вместе с арифметикой – алгебра, в четвертом, наряду с алгеброй, – геометрия, в пятом классе русский язык сменился словесностью, в шестом классе прибавляется физика, в седьмом – тригонометрия, а в восьмом – математическая география (то есть отдел космографии, основы астрономии) и логика.

В первый класс могли поступать мальчики, достигшие 10 лет. При гимназии в эти годы был открыт одногодичный приготовительный класс, куда принимали с 9 лет.

Кроме того, в гимназии с самого момента ее основания был открыт пансион для детей из малообеспеченных семей, а также для детей дворян и чиновников, живущих в провинции, и, по воспоминаниям бывших пансионеров, между ними (в отличие от «приходящих учеников») была особая сплоченность и дружба. Пансионеры отпускались домой (или в семьи столичных родственников) только на выходной день и «содержались на казенном коште», то есть на казенном питании. «Приходящие» ученики приносили завтрак из дома689.

Гимназия славилась своим образованием и гордилась тем, что из ее стен вышло много известных государственных и общественных деятелей (крупных сановников, знаменитых юристов, дипломатов, сенаторов, губернаторов и т. д.), хоть она изначально была демократической и дешевой690: ставка делалась на «несостоятельные семейства»691. Социальный состав ее учеников был очень пестрым, и детей из привилегированных семей было очевидное меньшинство (в отличие, например, от Первой гимназии). И, что интересно, дети из провинциальных и наименее обеспеченных семей, как правило, оказывались медалистами и учились более ревностно. По воспоминаниям пансионеров, они регулярно после занятий готовили уроки в специальных учебных комнатах и повторяли задание перед уроками рано утром. За этим следили гувернеры и воспитатели, а кроме того, у пансионеров было меньше отвлечений и развлечений, чем у «приходящих», хоть на переменах они были куда более шумными, часто затевали драки и шалости и чаще подвергались наказаниям.

56‑й выпуск (выпуск Дмитрия Мережковского) соответствовал общему социальному составу гимназии. Из 15 учеников, окончивших ее в 1883 году, пятеро (среди них Дмитрий и Александр Мережковские) были из семей крупных чиновников и военных. Кстати, к этому социальному кругу принадлежал упомянутый Мережковским в рукописном варианте автобиографии Корибут-Кубитович, «очень благородный юноша», с которым поэт сошелся «несколько ближе других» (как удалось установить, он приходился двоюродным братом Д. В. Философову)692. Остальные воспитанники были из семей мелкого чиновничества и недворянского сословия. Двое медалистов – соответственно из купцов и мещан, еще один ученик – из духовного звания (тот самый Евгений Соловьев, которого Мережковский упоминает в «Автобиографической заметке»)693, а более трети списка (6 человек) – дети мелких чиновников; об одном из учеников этого класса сведений вообще не сохранилось694.

Интересно отметить социологический парадокс. Из выпускников Третьей классической гимназии, ставших знаменитыми деятелями науки и культуры, собственно филологов и историков оказалось почти вдвое меньше, чем «естественников»: медиков, физиков, математиков и инженеров (16 против 31), что, безусловно, свидетельствует не только о высоком уровне преподавания точных наук, но и о нежелании большинства выпускников продолжить специализироваться в классическом образовании.

Ретроспективные оценки системы воспитания в гимназии и отзывы о ее педагогах были неоднозначны. Но оценка качества образования в целом была высокой. Приведем замечание беспристрастного и авторитетного «судьи», А. Ф. Кони:

Хотя я не принадлежал к воспитанникам III-й гимназии <…>, но, в качестве петербургского старожила, был всегда исполнен особого уважения именно к III-й гимназии. Она всем казалась самою серьезною по направлению и, вместе с тем, самою трудною, так как в ней, кроме латинского языка, обязательного для всех гимназий Уваровского типа, было широко поставлено преподавание греческого языка. Житейские встречи с бывшими ее воспитанниками подтверждали основательность даваемого ею образования. <…> Несмотря на ее классический характер, из нее выходили на арену высшего образования люди разнообразных в будущем профессий. Между ними оказались медики, математики и естествоиспытатели, хотя все-таки преимущественно юристы, приученные классиками и их языком к ясному, точному и сжатому выражению своих мыслей, что столь необходимо для деятельности, в которой живое слово играет такую роль, – выходили педагоги, как носители и развиватели приемов, завещанных III-й гимназией – выходили представители искусства, так тесно связанного в своих источниках с античным миром695.

Если же обратиться к воспоминаниям известных выпускников, то и те из них, кто отрицал систему классического образования, в целом положительно оценивали плоды обучения в этой гимназии.

Вот какую оценку образованию в своей alma mater дал В. А. Оппель, знаменитый профессор медицины, хирург и основатель отечественной эндокринологии. Он был младше Мережковского, но учился по той же классической системе и у тех же учителей:

Если я спрошу себя, питаю ли я к классическому образованию какую-нибудь привязанность, то спокойно отвечу: никакой. Это не значит, что в моей памяти нет места для приятных, радостных воспоминаний. Это не значит, что я отрицательно отношусь ко всем педагогам, которые меня обучали «классическим» предметам. <…> Среди моих воспоминаний много отрадного. Я благодарен гимназии, что она меня все-таки научила учиться, научила и мыслить, но ко всей системе классического образования в той постановке, которая существовала с тяжелой руки графа Толстого, я до сих пор не питаю ничего, кроме ненависти.

И далее он так завершает свои воспоминания:

3‑я С.-Петербургская классическая гимназия <…>, благодаря умелому подбору умных преподавателей, давала чуть не лучшее образование и давала учеников, которые, после окончания гимназии, умели мыслить и работать. Гимназия многим сохранила самое ценное в деятельности человека – уменье мыслить. При том гнете, который существовал, это было главным. Главное гимназия сделала696.

Приведем еще свидетельство историка, то есть представителя «филологического направления», В. О. Страховича. Говоря о бытовавшем негативном отношении к классическому образованию среди учеников гимназии, он признается:

В этом отношении я представляю исключение, так как у меня нет недоброго чувства к моей тогдашней alma mater. Объясняю это <…>: во-первых – хорошими традициями гимназии, а во-вторых – хорошим составом преподавателей. Если отделить высшую политику и циркулярные предписания министерства, нивелирующие гимназии всей России <…>, то можно положительно сказать, что учебное и воспитательное дело обстояло в ней много лучше и гуманнее, чем можно было ожидать при существовавших условиях. Учебное дело, правильнее, учеба была поставлена хорошо <…>. Каждый педагог учил в меру своих сил и приобретенных знаний, но ни один из них никогда не пытался, хотя бы намеком, повлиять на наши политические и общественные взгляды. <…> В дисциплине не было ни чрезмерной строгости, ни боязливых поблажек, доводящих нередко до распущенности. И вот этот «умеренный режим» я ставлю за счет директора В. Хр. Лемониуса. Очевидно, такой порядок был им заведен за много лет назад, во дни его директорской молодости, совпадавшей с началом эпохи великих реформ, и таковым держался, по инерции, до наших дней697.

Эти объективные и взвешенные суждения о гимназии (и о директоре) расходятся с приведенными выше негативными характеристиками, данными Мережковским. Можно предположить, что определенную роль здесь сыграли воспоминания первых лет обучения, которые оставили тяжелый след в памяти не только Мережковского. Позитивные же воспоминания о старших классах не встраивались в общий дискурс, в ту дихотомическую структуру поэмы, о которой мы говорили выше. Что же касается «Автобиографической заметки», то в ней Мережковский явно ориентируется на художественно деформированную картину гимназического обучения, которая нарисована в поэме, отчасти вследствие