Чёрный ратник 6 - Макс Гато

— И давно он это придумал?

— Да с полгода как, — Мышата поскрёб щетину и опять поморщился. — Раньше просто бароном звался, и хватало. А осенью, как слухи пошли, что имперцы землю за горами делить будут, он и вспомнил вдруг, что он Тарусин.

Полгода. Почти ровно тогда, когда закончилась война и в Москве сели резать восточные земли на куски.

Хват был явно не дурак. Он готовил себе претензию — не настоящую, так хоть словесную. Наследник пресёкшегося рода, законный владетель, вернувшийся на землю предков. Попробуй такого просто зарубить, если он успел донести свою байку хоть до одного имперского писаря.

Я задал ещё десяток вопросов: про караулы, про смены, про запасы в крепости, про то, откуда возят зерно и как часто. Мышата отвечал на всё, и отвечал бойко.

Слишком бойко.

Он мог говорить правду. Мог мешать правду с ложью так, чтобы я поверил. Но это я проверю, сравню с тем, что принесут Соловьёв с Прохором.

Я поднялся и пошёл к двери.

— Со мной-то что будет? — спросил Мышата в спину, обречённо.

— Зависит от того, сколько правды ты мне сказал, — ответил я, не оборачиваясь.

Я вышел из амбара во двор, и там на бревне сидел Ефим. Он сидел, положив руки на колени, и было видно, что сидел он давно.

— Барон, — сказал он и начал подниматься.

— Сиди, — махнул рукой я и сел рядом. — Ты Тарусиных помнишь?

Старик замер.

— Помню, а как же, — хмыкнул он. — Я при них полжизни прожил.

— Какие они были? — спросил я.

— Дык обыкновенные, — Ефим пожевал губами. — Старый барин, Игнатий Саввич, тот справедливый был, хоть и прижимистый. Сыновья у него два, да дочка. Все померли в один год от болезни, с ними всё и кончилось. Вроде бы где-то младший был. Но поговаривали, что он не от барона.

— А из себя какие?

— Рыжие они все были, — Ефим удивился, но все равно ответил. — Как есть рыжие, и барин, и сыновья, и дочка ихняя покойная. Их в Озёрполе так и звали — рыжие господа.

— А сотник ваш какой?

— Чёрный, — не задумываясь ответил старик. И осёкся. — А вам, барин…

Он не договорил. Единственный глаз у него сузился, и я видел, как он складывает одно с другим.

— Он что, — медленно проговорил Ефим, — Тарусиным себя кличет?

Я по-прежнему молчал, и этого хватило. Старик сплюнул под ноги, длинно и от души.

— Да какой он Тарусин, — Ефим аж привстал с бревна. — Тарусины все рыжие были, отродясь других не рождалось. Это тут всякий скажет, кто постарше. Да у нас в Озёрполе поп есть, отец Николай, так он их всех видывал. У него и книги записные должны быть, ежели не сгорели.

— Хорошо, — сказал я.

Я поднялся с бревна и отправился допрашивать остальных пленных. А позже, как закончил, приказал вытащить одного.

Его выволокли под руки, и он не упирался, а только мелко перебирал ногами. Лет девятнадцати, тощий, с редкой светлой щетиной и заячьей губой. Звали его Сенькой. Из девятерых он был самым бесполезным и самым напуганным, а мне именно такой и требовался.

Ему развязали руки. Ни коня, ни оружия я ему не дал — добежит на своих, тут всего пять вёрст.

Мы вывели его за ворота.

— Слушай меня внимательно, — сказал я. — Пойдёшь в крепость и передашь Хвату слово в слово. Справишься или мне искать кого посообразительнее?

Сенька закивал так, что чуть не откусил себе язык.

— Барон Тимофей Темников вступил во владение баронством Озёрполь по грамоте Его Императорского Величества. Всякий, кто держит в баронстве оружие против воли барона, есть мятежник перед короной, — я говорил медленно, чтобы он успевал запоминать. — Хвату предлагается сдать крепость и предстать перед имперским судом. Повтори.

Сенька повторил. Со второго раза смог без ошибок.

Я шагнул к нему и схватил за ворот.

— И добавишь от меня, — сказал я ему прямо в лицо, вкладывая в голос всё, что накопилось за этот день. — Что земля моя. И что я за ней приду.

Сенька тяжело сглотнул. Кадык у него дёрнулся.

Я оттолкнул его от себя.

— Свободен.

Он припустил по дороге так, что только пятки засверкали, и ни разу не обернулся.

Луна подошла и встала рядом, глядя ему вслед. Плащ она накинула на голову, хотя вокруг были только свои.

— Могли бы фору иметь, — заметила она. — Дня три или четыре, пока хватятся.

— Хват бы узнал обо всём послезавтра, — покачал головой я, — когда эти не вернулись бы к сроку. Разница в сутки.

— И ты решил, что сутки не стоят того, чтобы промолчать?

— Не стоят, — я смотрел, как Сенька скрывается за холмом. — Простой люд должен знать, что барон приехал за своей землёй. И его люди тоже пусть послушают. Пусть каждый в своём углу подумает ночью, за кого он держится и зачем.

Позади нас Клим оперся на палку и подал голос:

— А ежели он всех соберёт да сюда приведёт?

— Тогда здесь головы и сложат, — ответил я.

К ночи деревня успокоилась.

Мертвецов вывезли и закопали за околицей, кровь с улицы смыли, а народ разошёлся по дворам и больше не толпился. Ефим ходил из дома в дом и что-то говорил каждому, и после его обхода из окон перестали выглядывать.

Совет я собрал в его избе, когда стемнело. Самого Ефима я оставил — деревня была его, и оказывалась под ударом.

За столом сидели Ярослава, Иван, Громов и Олаф. Карта Вяземского лежала посередине, придавленная кружкой с одного края и рукоятью топора с другого. Ефим примостился на краю лавки и молчал, глядя на карту с заметным почтением.

Я выложил всё, что вытянул из Мышаты.

Разбирали долго. Иван предлагал сесть на дороге и бить разъезды по одному, пока у Хвата не останется людей — способ рабочий, но медленный, а лета ждать здесь я не собирался. Ярослава считала, что надо давить на страх: слухи о чёрной ауре разойдутся быстрее любых гонцов, и часть сброда разбежится сама. Олаф выспрашивал у Ефима про дороги, про то, где можно пройти обозом, а где нельзя.

Ефим отвечал охотно и толково. Дороги он знал все.

Громов заговорил, когда мы уже перебрали половину вариантов.

— Крепость всё равно брать придётся, — сказал он, положив палец на холм с Вельчей. — Она на выходе из долины стоит и запирает перевал. Пока она у Хвата, у нас с Империей связи нет. Ни гонца послать, ни