Чёрный ратник 6 - Макс Гато

— А Серебово и Храбровка?

Ефим удивился.

— Ты, я гляжу, — прищурился он, — места-то наши знаешь.

— Карту видел.

— А, — старик немного успокоился. — Ну, в Серебово ходят редко, там взять нечего. Соль-то давно не варят, а с огородов много не наскребёшь. В Храбровку раз в год ездят, она далеко, на самом краю, туда и дороги толком нет.

Я налил себе из кувшина. Внутри оказалась брага, кислая и разбавленная.

— И никто не жалуется? — спросил я. — Есть же кому. Империя, Орден.

Ефим засмеялся.

Смеялся он недолго и невесело, и оборвал сам себя, махнув рукой.

— Кому жаловаться-то? — сказал он. — Мы тут два года как под ним живём, и ни одного имперского за это время не видали. Ни писаря, ни сборщика, ни судьи. Раньше хоть изредка кто заглядывал, а ныне будто и нет нас вовсе.

Он взглянул на меня искоса.

— Ты-то с той стороны едешь. Там как? Стоит ещё Империя-то?

— Стоит, — сказал я.

— Ну и слава богу.

Больше он ничего не спросил. И я видел, что он хочет спросить что-то, но боится. Мы доели без особых разговоров, я поблагодарил Ефима за еду и вышел.

Своих я собрал в самой большой из трёх изб, поздно, когда деревня уже спала.

Народу набилось много. Ближники расселись у стола, остальные встали вдоль стен, а Иван занял всю лавку у печи.

Я выложил, что узнал. Полсотни, а то и семь десятков человек, разбросанных по трём местам. Половина в крепости, полтора десятка в городе, остальные на заставах и в разъездах. Стены каменные, ворота новые, мага нет или почти нет.

— Значит, так, — сказал я, когда закончил. — Первым делом смотрим. Три дня, может, четыре, ничего не делаем и никуда не лезем.

Соловьёв приподнял бровь, но промолчал.

— Соловьёв, Прохор, с рассветом уходите к крепости. Близко не подходить. Сядете в лесу на склоне и будете считать: сколько людей выходит, сколько заходит, когда меняется караул, чем возят припасы и откуда. Всё записывать.

— Понял, — кивнул лучник.

— Тишка. Ходи по дорогам, где ходят люди. Мальчишку с луком тут никто не запомнит. Слушай, что говорят, особенно про крепость и про город. Разговоров не заводи, только слушай.

Тишка шмыгнул носом и кивнул.

— Клим. Гоняешь остальных здесь, за частоколом, чтобы с дороги не видели. Строй, щиты, простые связки. Времени мало, но что успеем — то наше.

— Сделаю, — отозвался Клим.

Я закончил раздавать срочные приказы и не стал долго держать уставших людей. Люди начали расходиться. Только Ярослава осталась и дождалась, пока за последним закроется дверь, и повернулась ко мне.

— Тим, — сказала она. — Почему ты не объявился?

— Кому?

— Старосте. Всем, — она подошла ближе. — У тебя грамота с императорской печатью. Ты здесь хозяин. Одно слово — и вся деревня будет знать, кто приехал.

— И что дальше?

— А дальше они за тобой пойдут.

— Не пойдут, — спокойно сказал я. — Побоятся.

Ярослава нахмурилась.

— Смотри, — я показал на дверь, за которой лежала спящая Браневка. — Их бросили, а потом пришёл сотник и стал их грабить. И вот появляюсь я, с бумагой, и говорю: теперь я ваш барон.

— И?

— Для них ничего не меняется. Был один хозяин с мечами, стал другой хозяин с мечами. Только у старого семь десятков, а у нового намного меньше, — невозмутимо объяснил я. — Как думаешь, кому они станут докладывать?

Ярослава помолчала.

— Логично, — признала она. — Но неприятно.

Я поднялся.

— Грамота весит ровно столько, сколько весят люди за твоей спиной. Сотник сидит тут два года и держит долину мечами. Если я сейчас выйду и скажу, что земля моя, мне ответят вежливо, а вечером доложат в крепость.

— А если сначала выбить сотника?

— Тогда бумага и заработает, — сказал я.

Ярослава подумала ещё немного и кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Только Ефим всё равно догадается. Он старый, но не дурак.

— Пусть догадывается, — спокойно отозвался я. — Догадка — не то же самое, что знание.

Ярослава спорить не стала.

Соловьёв с Прохором ушли до рассвета, а Тишка исчез сразу после них, никому не сказав куда.

Остальные обживались.

Клим с утра выгнал всех за деревню, на луг за частоколом, и там до полудня стоял стук деревяшек по щитам и его собственный ровный голос, который повторял одно и то же по десять раз подряд.

Кузнецовы к обеду нашли деревенскую кузню — заброшенную, с провалившимся горном — и полезли в неё, не спросив ни у кого разрешения. К вечеру оттуда пошёл дым. Игнат вышел чёрный по локоть и сообщил, что горн живой, только меха сгнили, и что он их починит за два дня, если ему дадут кожи.

Иван таскал воду.

Он делал это без всякой просьбы: увидел бабу, которая волокла от реки два ведра, забрал у неё оба и понёс. Потом вернулся и принёс ещё. К третьей ходке за ним увязались четверо мальчишек, а к пятой во дворе, где мы стояли, собралась половина деревенской ребятни, и Иван по очереди поднимал их одной рукой над головой, а они визжали от восторга.

Агата сцепилась с бабкой-знахаркой из-за какой-то травы. Спорили они долго и на повышенных тонах, потом бабка увела Агату к себе, и обратно та вернулась только к ночи, довольная, с двумя пучками сушёного чего-то.

Люди притирались к деревне, а деревня к людям.

На второй день, ближе к полудню, с дальнего конца улицы закричали.

— Баронские едут!

Крик подхватили, и по деревне пошёл звук закрывающихся почти одновременно дверей и окон.

Ефим выскочил из своего дома и побежал к воротам.

Всадников оказалось девять. Верхом, при оружии, с двумя пустыми телегами, которые тянулись следом.

Ворота им открыли раньше, чем они успели постучать.

Я стоял во дворе избы, где мы разместились, у поленницы. Меня не заметили — во дворе, кроме меня, было пусто, а сборщики смотрели не по сторонам, а на дома.

Работали они привычно.

Разделились на тройки и пошли по дворам, не по всем, а по тем, которые знали. Выволакивали мешки из погребов, ловили кур, выносили все, что можно. Один вышел из дома с горшком, посмотрел внутрь, ему что-то не понравилось, и он бросил горшок в грязь.

У третьего двора от края завыла баба.

— Ртов развела, — сказал ей сборщик, вытирая руки о штаны, — а кормить нечем. Чего теперь воешь?

Из соседнего двора вышел мужик с топором.

Он даже не замахнулся. Просто вышел и встал, и топор держал опущенным, а руки у него тряслись.

Ефим бегал