Чёрный ратник 6 - Макс Гато

— Он вернётся сильнее, — пообещал я.

— Или не вернётся вовсе, — ответил Велес. — Таков удел ратника. Но если останется, будет жалеть всю жизнь.

Велес коснулся пальцами гарды клинка.

— Он вернётся, — невозмутимо повторил я. — Даю слово.

Я уже собирался уходить, но Велес повернулся ко мне.

— Завтра похороны, — сказал он. — Оставайся.

— Останусь.

От одного дня я ничего не терял.

Ночь я провёл в казарме, с остальным отрядом. Матвей к нам не присоединился.

Захара Громова хоронили на закате следующего дня.

Обычай здесь держали старый, тот, что был до Имперских порядков, и никто в Белоярске не видел в этом ничего дурного. Погребальный сруб складывали с утра, всей крепостью, на плоском холме над ручьём за городской стеной. Смолистая сосна, сухая береста, брёвна крест-накрест, чтобы горело хорошо и высоко.

Тело подняли наверх, когда солнце пошло к хребту. Захар Громов лежал в чистой рубахе, с мечом на груди — старым, но острым. С тем самым, что я видел вчера. Лицо ему прикрыли платком.

Народу пришло много. Весь Белоярск, вся дружина, столичные мастера, которые второй день не притрагивались к работе и пришли стоять со всеми. Мой отряд стоял с краю, отдельно.

Велес говорил недолго.

Сказал, что брат его был человеком слова. Что дом свой держал крепко, земли не терял и людей не бросал. Что четыре раза ходил через горы с обозом, когда все говорили, что не пройти, и четыре раза проходил. Что род Громовых стоял, стоит и будет стоять.

Потом он отступил, и вперёд вышел Матвей.

Лук у него был чужой — сам Матвей стрелком никогда не был, и лук ему подобрали попроще, из городских. Велес поднёс стрелу с обмотанным паклей наконечником, а Богдан, одноглазый дружинник, поднёс факел. Пакля занялась и зашипела на ветру.

Матвей наложил стрелу на тетиву.

Он тянул долго. Плечи держал ровно, спина была прямая, а вот пальцы на тетиве немного подрагивали.

Никто не проронил ни слова. Даже дети молчали.

Матвей выдохнул, и дрожь ушла. Тетива щёлкнула. Стрела ушла вверх и вперёд, прочертила по темнеющему небу оранжевую полосу и воткнулась в бересту у основания сруба.

Огонь взялся сразу.

Он поднялся быстро, загудел и выбросил искры высоко вверх, и на холме сразу стало жарко и светло. Люди стояли и смотрели, а ветер таскал искры в сторону ручья.

Прощались долго, каждый по-своему. Дружинники подходили к огню, стучали кулаком по нагруднику и отходили. Кто-то из городских бросал в пламя горсть зерна. Богдан стоял впереди всех и не двигался вовсе, пока его не увели обратно.

Матвей не отходил, пока сруб не просел и не рухнул внутрь.

Люди начали расходиться, когда совсем стемнело. Сначала городские, потом мастера, потом дружина. Велес ушёл одним из последних, положив племяннику руку на плечо и ничего не сказав.

Матвей остался стоять у догорающих углей.

Ярослава подошла к нему первой. Встала рядом, ничего не говоря, и через какое-то время осторожно обняла его за плечи. Матвей не отстранился, но и не ответил.

Я дал им постоять так немного. Потом подошёл сам.

— Пошли, — сказал я.

Матвей не двинулся.

— Куда? — сухо спросил он.

— Увидишь, — ответил я.

Он всё-таки повернул ко мне голову.

— Тим…

— Не спорь, — я взял его за плечо и потянул за собой. — Здесь ты уже всё сделал. Пошли.

Я вместе с Ярославой потащил Матвея за собой, и скоро мы оказались в месте назначения, у большого трактира.

Трактир в Белоярске был один, и в нём с вечера сидели свои.

Хозяин, узнав, кого мы привели, выставил на стол бочку пива и несколько кувшинов вина и ушёл на кухню, отказавшись брать деньги. Мы заняли дальний угол, где были две скамьи и стол на восьмерых.

Здесь собрались только ближники. Ярослава, Соловьёв, Иван. Я и Матвей. Больше никого — Олаф остался в казарме с отрядом, а посторонним здесь было не место.

Первую чарку налили молча.

— За Захара Громова, — сказал я.

Выпили стоя.

Потом сели, и какое-то время никто не говорил вообще. Соловьёв разлил по второй, Иван крутил в пальцах кусок хлеба, а Матвей смотрел в стол.

— Я его последний раз видел больше года назад, — сказал Матвей неожиданно. — Он в Белоярск заезжал на неделю, потом обратно на юг. Мы с ним поругались.

— Из-за чего? — спросил Иван.

— Из-за ордена, — Матвей взял кружку пива и поставил обратно, не отпив. — Я же наследник.

Он помолчал.

— Он тогда сказал: делай как знаешь. И уехал. И всё.

— Он бы гордился тобой, — без единого сомнения сказал Иван.

Матвей поднял на него глаза.

— Ты его не знал, — возразил он.

— Не знал, — согласился Иван спокойно. — Зато знаю, что отцы всегда сначала ругаются, а потом рассказывают всем подряд, какой у них сын. Мой такой же был. Орал, что я дурак, а соседям хвастался.

Матвей смотрел на него несколько мгновений. Потом взял кружку и выпил залпом.

Дальше пошло легче. Может хмель сделал своё дело, а может Матвею просто полегчало.

Соловьёв начал рассказывать про свои раны и, раз уж Матвей вспомнил испытания, то принялся жаловаться на жуткую рану, полученную из-за меня. Иван вспомнил, как в Кручинино тащил Зарецкого через перевал и как маг всю дорогу объяснял, что его нужно нести иначе.

Матвей сначала слушал молча, потом стал вставлять слово, потом сам рассказал, как в первый раз в Ордене поспорил на серебряный, что выпьет кувшин настойки не отрываясь, и как его потом полдня отпаивали Пантелеймоновым отваром.

Ярослава смеялась вместе со всеми и подливала ему чаще, чем остальным.

К полуночи кувшин сменили на второй, потом на третий. Матвей говорил уже много и не всегда связно, а под конец положил голову на сложенные руки и затих прямо за столом.

— Готов, — заключил Соловьёв.

— И хорошо, — отозвалась Ярослава. — Ему сегодня спать надо, а сам бы он не уснул.

Иван поднялся, обошёл стол, взвалил Матвея на плечо и понёс к выходу без всякого усилия. Мы двинулись следом.

На улице было холодно и очень тихо. Над крепостью висели звёзды, а на холме за стеной ещё тлело красное пятно углей.

Мы выехали на рассвете.

Матвея погрузили в телегу, в солому, и потеплее укрыли его. Он не проснулся, даже когда Иван закидывал его наверх, и по дороге, судя по всему, просыпаться тоже не собирался.

Двор наполнялся людьми и лошадьми. Обозники крепили вьюки, кто-то ругался на подпругу, конюх выводил лошадей по одной.