Чёрный ратник 6 - Макс Гато

Один проход. Закрытый полгода в году.

Теперь понятно, почему об Озёрполе почти ничего не было известно.

— Ладно, спасибо, — сказал я.

А затем развернул на бревне кусок кожи, на котором сам, по крупицам, чертил то, что удалось собрать. Хребет. Три перевала. Волчий, южнее. За ним долина, озеро и река. Их названия я знал, а вот точного расположения нет. Получилось белое пятно размером с целое баронство.

Прохор стоял и с интересом наблюдал за мной.

— Выходим с началом весны, — сказал я Прохору. — В первый же день, как перевал откроется.

— А если не откроется?

— Значит, — совершенно серьёзно заявил я, — мы откроем его сами.

Ждать весну мы остались у Вяземских. И так получилось, что все три месяца новый барон Озёрполя прожил в гостях.

Людей я добирать больше не стал, потому как и так потратил почти все деньги. Зато успел вымотать отряд тренировками до состояния, когда сил на жалобы даже не оставалось. И ещё я трижды перечитал всё, что нашлось в библиотеке о восточных землях. Немного. Опись при деде государя, две записки путешественников и один старый военный отчёт о походе против сибирских князей.

Зима за Уралом не кончается в марте. Я это знал. Но времени у меня больше не было, а сидеть до июня в чужом поместье, проедая последнее серебро, я не собирался.

Мы выехали в первых числах марта.

Дмитрий Александрович вышел проводить нас во двор, сам, без слуг и без церемоний. На нём был домашний кафтан, борода растрёпана, а в руках он держал свёрток.

— Тимофей, — сказал он и протянул свёрток мне.

Я развернул. Внутри лежала карта. Не та рухлядь, что я собирал по кускам, а настоящая — на выделанной коже, с обозначенными высотами, тропами и водой. Восточный склон гор, от Белоярска до южной оконечности.

— Откуда? — спросил я.

— Из соседского архива. Составлена была одним человеком, который частенько ходил там с обозом. — Вяземский чуть улыбнулся. — Она немного устарела, разумеется. Но горы за годы двигаются не сильно.

Я убрал карту за пазуху, к грамоте.

— Я вам должен, Дмитрий Александрович. — честно признался я.

— Вы мне ничего не должны, — Вяземский махнул рукой. — Это я вам должен и, судя по всему, останусь должен ещё долго.

Он помолчал, глядя, как во дворе нагружают последних лошадей.

— Тимофей, — вздохнул Вяземский, — вам досталась тяжёлая земля. Доля тяжелее орденской лямки.

— Мне не привыкать, — уверенно ответил я.

— Молодые. Ничего вы пока не знаете, — усмехнулся Вяземский. — Но узнаете. И если прижмёт, пишите. Я не пришлю вам войска, у меня их нет. Но чем смогу — помогу.

Он протянул руку, и я её пожал. Вяземский и так с лихвой вернул весь долг за спасение своего рода и поместья. Но спорить я не стал. Только зашагал к своей лошади.

У ворот, чуть в стороне от суеты, стояли Матвей и Анна.

Они не касались друг друга и говорили негромко, так, что слов было не разобрать. Анна что-то передала Матвею в руки. Что-то маленькое, завёрнутое в ткань. Матвей взял свёрток, посмотрел, убрал во внутренний карман и коротко наклонил голову.

Я отвернулся и пошёл проверять обоз.

Не моё дело.

— По коням! — приказал я, заставляя большой обоз прийти в движение. — Выезжаем.

Первые два дня дороги дались легко.

Тракт от поместья Вяземских до предгорий был накатан и почищен, снег с него сошёл почти весь, и колонна шла бодро. Двадцать шесть человек верхом, шесть вьючных лошадей и две телеги, на одной из которых громоздилось хозяйство Агаты, укрытое просмолённой холстиной.

Но на третий день начался подъём, и всё изменилось.

Дорога полезла вверх и сузилась. Снег, который в долине лежал редкими пятнами, здесь всё ещё стоял по колено, а местами и выше. Телеги пошли тяжело, лошади вязли, и к полудню мы прошли меньше, чем за первый час предыдущего дня.

Новые члены отряда быстро определились с ролями, и справлялись они неплохо.

Пока Прохор вместе с Соловьёвым занимался разведкой, Клим Ворона командовал обозом с седла, и у него это выходило лучше, чем я ожидал. Он не орал и не суетился, просто расставлял людей по местам и следил, чтобы никто не толкал телегу с той стороны, где под колесом была наледь. Когда левое колесо второй телеги всё-таки провалилось в глубокую пробоину, он даже не повысил голоса — сказал, кому куда встать, и вскоре телега выехала.

К вечеру третьего дня выяснилось, что Кузнецовы стоили трёх обычных мужиков.

Игнат первым лез туда, где нужно было приподнять и подпереть, а Демид с Первушей подхватывали, не сговариваясь, каждый со своей стороны. Работали они молча и слаженно, как люди, привыкшие втроём работать в кузне. Зелёная аура у них при этом почти не вспыхивала — берегли, и правильно делали.

Тишка на подъёме оказался бесполезен, зато на привалах приносил дичь. В первый вечер и во второй по зайцу, и всё это без единой потерянной стрелы, что для стрелка в горах говорило больше, чем любые трюки с монетами на столбе.

Иван тащил всё, что тащилось. К концу третьего дня он вынес на себе мешок овса, который слетел с вьючной лошади, и на вопрос Соловьёва, зачем он полез за мешком, ответил, что овёс жалко.

А вот с деревенским мужиком с рогатиной вышло хуже. Звали его Фрол, и он был здоров, вынослив и совершенно не приспособлен к лошади. К концу второго дня он натёр себе всё, что можно натереть, к концу третьего слез с седла и заявил, что дальше пойдёт пешком.

— Не дойдёшь, — сказал ему Клим Ворона, наблюдавший за трудностями Фрола.

— Дойду.

— Не дойдёшь. Мы верхом идём, а ты за нами по снегу. К вечеру сляжешь.

Фрол упрямо мотнул головой и пошёл пешком. К вечеру вымотался так, что едва волочил ноги. Так что утром снова сел в седло и всю следующую дорогу молчал.

Я ехал в середине колонны и почти не вмешивался.

Люди притирались друг к другу быстрее, чем я рассчитывал. Общая работа делает это лучше любых тренировок: когда телегу нужно вытащить, никого не интересует, кто где служил полгода назад. Тишка подавал верёвку бывшему имперскому десятнику, десятник принимал и говорил «спасибо», и на этом вся война между ними заканчивалась.

Хуже было с другим. Двадцать шесть человек в горах — это не отряд, это колонна, растянутая на четверть версты, которую в узком месте можно разрезать пополам одним завалом. Я гонял Прохора вперёд, а Соловьёва по гребням, и оба возвращались с одним