Чёрный ратник 6 - Макс Гато

Никакой это был не герб. Кто-то придумал себе знак сам и сшил из того, что нашлось.

Со стены на нас смотрели, но не окликнули. Плата была внесена, и до нас никому не было дела.

Когда крепость осталась за спиной, Ярослава подъехала слева.

— Ну и что скажешь? — спросила она.

— Скажу, что стены крепкие, — прикинул я, — ворота новые, и строили это не они.

— И что нам это даёт? — спросила она.

— Пока ничего, — я оглянулся на удаляющийся холм. — Зато теперь я знаю, как она выглядит.

Дальше путь шел без происшествий до тех пор, пока мы не уткнулись в развилку. Я остановил колонну и достал карту Вяземского.

Одна дорога уходила прямо на восток, к Озёрполю. Вторая сворачивала на юг и терялась между холмов.

Южная дорога, судя по карте, вела к деревне у переправы через Мутницу — единственной в долине, обнесённой частоколом. От неё до Озёрполя выходило полдня пути, а до крепости — чуть меньше.

Я свернул карту.

Ехать в город вот так, всем караваном, было нельзя. Двадцать шесть человек с телегами не проскользнут незамеченными: нас пересчитают на въезде, доложат туда, куда положено, и дальше всё будет зависеть не от меня. Прежде чем соваться в Озёрполь, следовало понять, что в нём вообще происходит.

А для этого требовалось место, где можно встать и осмотреться.

— Направо, — сказал я. — В Браневку.

Мы двинулись на юг. Деревня показалась в темноте не огнями, а запахом — дымом и мокрой шерстью, тем запахом, который стоит над всяким жильём, где держат скотину.

Частокол оказался невысоким, в человеческий рост, и латаным в четырёх местах. Ворота были закрыты.

Нас увидели раньше, чем мы подъехали. На частоколе замелькал огонь, кто-то заорал, и когда мы встали в двадцати шагах, над воротами уже торчали три головы и одни вилы.

— Кто такие? — крикнули сверху.

Голос был старый и севший.

— Приезжие, — отозвался я. — Нужен ночлег на всех и корм лошадям. Мы не нахлебники, за постой заплатим.

Наверху пошептались.

— Сборщики что ль? — спросил тот же голос.

— Нет.

Ещё пошептались, на этот раз дольше. Потом заскрипел засов, и створка приоткрылась ровно настолько, чтобы прошёл один человек.

Вышел старик. Лет шестидесяти, борода лохматая, на плечах драная накидка, подпоясанная верёвкой. Левый глаз белый, и смотрел он правым, наклонив голову вбок.

— Ефим я, — представился он. — Староста здешний. А вы, стало быть, откуда будете?

— С перевала.

Ефим пожевал губами.

— С Волчьего, что ль? — он шмыгнул носом. — Так он же закрыт ишо.

— Открылся, — коротко отозвался я.

Староста оглядел колонну, посчитал лошадей, задержался на телегах и снова посмотрел на меня.

Я достал серебряный рубль и показал на ладони.

Глаза у старосты заблестели. Он уставился на монету так, как смотрят на вещь, которую давно не держали в руках, и на миг старик и вовсе забыл, что вообще собирался сказать.

— Заезжайте, — произнес он.

Створка открылась шире.

Браневка оказалась меньше, чем я ожидал.

Меньше двадцати дворов, вытянутых одной улицей вдоль реки. Дома старые, но крепкие, срубы добротные — когда-то здесь жили неплохо. У брода стояли остатки перевоза: массивные опоры в воде, обрывок каната, будка мытника с провалившейся крышей.

Каждый четвёртый двор был заколочен. Не заброшен, а именно заколочен: окна забиты досками крест-накрест, ворота подпёрты.

Скотины почти не было. Пока мы шли по улице, я насчитал двух коров. Здешним этого едва ли хватало.

Мужиков тоже было мало. Зато баб и ребятни хватало, и они высыпали смотреть на нас изо всех щелей, а бабы тут же принялись загонять детей обратно.

Нас разместили в трёх пустых избах на краю деревни и в старом амбаре, куда влезли лошади. Ефим сам провёл и сам показал, где брать воду.

Пока люди устраивались, я сел с ним за стол в его доме.

Изба у старосты была получше прочих: печь целая, стол широкий, на стене висела дедовская рогатина, которую давно не снимали. Жена Ефима, крепкая старушка, поставила перед нами варёную репу, хлеб и кувшин с чем-то мутным, после чего ушла и больше не показывалась.

Разговор пошёл не сразу.

— Значит, торговать едете? — начал Ефим издалека.

— Может, — отозвался я, — и торговать.

— Дык у нас торговать-то и нечем, — он развёл руками. — Раньше через брод ходили, мыто брали, тем и жили. А ныне не ходит никто. Кому охота платить дважды?

— Почему дважды?

— А то, — Ефим налил себе из кувшина, отхлебнул и поморщился. — На дороге раз, у нас другой. Вот и обходят долину стороной, кто по северной дороге, кто вообще не едет.

Я быстро понял что к чему.

— На дороге, это где застава у крепости?

— Она самая, — Ефим кивнул. — Вельча. Ты, стало быть, уже познакомился?

— Заплатил и проехал, — пожал плечами я.

— Ну и умно, — одобрил старик. — Кто платит, тот и едет. А кто не платит, тот и не едет.

Он допил и снова налил себе мутной жидкости.

— Кто в крепости сидит? — спросил я.

Ефим замер с кружкой на полпути ко рту. Опустил её обратно, глянул на дверь, потом опять на меня, и заговорил тише.

— Сотник там сидит, — сказал он. — Себя-то он бароном кличет, и людям своим велит так называть, да только какой он барон. Сотник и есть сотник. Крепость-то у нас давно пустая стояла, мы туда за камнем ходили, за брёвнами, всё растащили, что не приколочено. А позапрошлой осенью пришли. Человек тридцать сперва было, заняли, ворота поправили, стену залатали. Мы думали, пройдут да уйдут. К зиме объявили, что земля теперь баронская, а барон — он. И подать назначил.

— Много берёт? — поинтересовался я.

Старик поставил кружку и посмотрел на меня хмуро.

— Четыре раза в год оброк, — сказал он. — Да только приходят они как захочется. Прошлым летом дважды сверх приходили. Осенью трижды.

Он показал рукой на улицу, на заколоченные дворы.

— Вон, видал? Кузьмины ушли, Тереховы ушли, Малашкины все померли, потому как в зиму без зерна остались. Мужиков наших он к себе забирает, кого приглядит: кто пойдёт, того кормят. А кто не пойдёт, того потом на всю деревню и выместят.

— Сколько у него теперь людей? — спросил я.

— Кто ж их считал, — Ефим пожевал губами. — Полсотни точно. А может, и семь десятков, коли всех собрать. Они ж не в одном месте сидят.

— А где ещё?

— В Озёрполе десятка полтора стоят. Рынок держат, пристань держат, чего с воды придёт, то и ихнее. — Старик стал загибать пальцы. — По дороге застава, там сколько ты