Чёрный ратник 6 - Макс Гато

Толпа зашевелилась, но никто мне не ответил.

Они не радовались. Я и не ждал, что обрадуются. Для них ничего пока не изменилось, кроме того, что во дворах лежали чужие мертвецы, за которых с них спросят.

— А толку? — тихо проговорил Ефим. — Все уезжали. И писари уезжали, и господа. Всяк, кто приезжал, уезжал.

— Я не уеду, — возразил я. — Это земля рода Темниковых. И вы все теперь люди Темниковых.

А потом я выпустил ауру.

Она вышла наружу густым чёрным маревом, и свет над улицей просел, будто солнце заволокло. Трава под ногами почернела на два шага вокруг, воздух похолодел, и от меня отшатнулись все разом, толпой, чуть не спотыкаясь друг о друга.

Кто-то вскрикнул. Баба в переднем ряду схватила ребёнка и прижала к себе. Я держал ауру пять ударов сердца. Потом убрал. Свет вернулся. Трава, правда, осталась чёрной.

— У сотника семь десятков мечей, — сказал я в наступившей тишине. — А у меня чёрная аура. Он не устоит.

Никто не произнёс ни слова.

Ефим стоял ближе всех и не отступил, хотя побледнел до синевы. Он смотрел на выжженную траву у моих сапог, и его единственный глаз слезился от ветра или ещё от чего-то.

— А говаривали, — выговорил он неверяще, — что таких, как ты, больше нет.

— Один есть, — ответил я. — И он теперь ваш барон.

Старик качнул головой, пожевал губы, а затем медленно опустился на одно колено. Тяжело, по-стариковски, придерживаясь рукой за землю.

За ним начали опускаться остальные. Не все и не сразу, но через какое-то время улица склонилась.

— Поднимайтесь, — скомандовал я. — Работы у нас много, нечего в ногах валяться.

Пленных заперли в пустой избе на краю деревни.

Пока их вязали и вели, мои люди поспрашивали имена, и один из молодых, лет девятнадцати, сдал всех разом, ещё до того, как ему успели что-то пообещать. Он же и указал на мужика с перебитым носом, которого мы взяли первым.

Мышата. Старший над заставой и над этой девяткой.

Его я велел отвести отдельно, в амбар.

Челюсть у Мышаты действительно была сломана. Говорил он с трудом, шепелявя и придерживая нижнюю часть лица ладонью.

Я сел напротив на перевёрнутое ведро и выпустил чёрную ауру — немного, тонким слоем, так, чтобы она стелилась по полу и трогала его сапоги. Зарецкий встал у двери за моей спиной.

— Начнём с простого, — холодно сказал я. — Сколько у Хвата людей?

Мышата покосился на пол, где чернела солома.

— Всё равно убьёшь, — пробубнил он.

— Не убью, — отозвался я, — если расскажешь всё как есть.

Мышата молчал.

Я добавил ауры. Она поднялась выше, до колен, Мышату затрясло мелкой дрожью, и он вжался спиной в стену.

— Шесть десятков, — быстро сказал он. — Может, чуть больше.

— Точнее.

— Шестьдесят два было, когда я последний раз считал, — прошепелявил он и сплюнул розовым. — Теперь пятьдесят три.

Считать научен. Значит, не последний человек у Хвата.

— Как они распределены? — спросил я. — По всем местам, где сидят.

— В крепости три десятка. В городе шестнадцать, они там рынок держат и пристань. На заставе дюжина, мы по трое суток сменяемся, — Мышата опять сплюнул. — Остальные по разъездам мотаются, где придётся.

Сходилось с тем, что говорил Ефим. Пока что.

— Теперь скажи, сколько из этих пятидесяти трёх умеют драться по-настоящему, — поинтересовался я. — Не махать железкой, а именно драться.

Мышата молчал дольше, чем следовало.

Я поднялся, шагнул вперёд и взял его за шкирку одной рукой. Поднял так, что носки его сапог оторвались от пола.

Он побледнел мгновенно, и глаза у него округлились.

— Говори, — сказал я ему прямо в лицо. — Пытать я тебя не стану, потому что от боли врут не меньше, чем от страха. Но если ты решишь тянуть время, я тебя просто отпущу.

— Отпустишь? — прохрипел Мышата.

— К своим. И перед тем как отпустить, скажу вон тем четверым в избе, что ты мне рассказал всё до последнего слова, — я поставил его обратно на пол. — Долго ты после этого проживёшь?

Мышата поправил ворот и посмотрел на меня уже иначе. Соображал он быстро, я это заметил ещё на дороге, когда он не полез в Агатины ящики.

— Десяток нормальных бойцов, — сказал он. — Тех, кто с Хватом с самой войны пришёл. Они воевали, кой-чего умеют. Ещё двое вольных ратников, они при нём вроде как охрана.

— Ранга какого? — прервал его я.

— Не разбираюсь я в ваших рангах, — Мышата поморщился и тут же схватился за челюсть. — Один здоровый, светится синим, когда дерётся. Второй помельче, у того зелёное.

Синяя аура. Больше тактик, а не боец, но если он при Хвате выступает советником, это хуже, чем ещё один клинок.

— Маг при нём есть? — продолжил допрос я.

— Есть, Гнус его зовут, — Мышата хмыкнул и опять поморщился. — Толку с него мало. Раны лечит, огнём немного плюётся, и всё. Хват его держит, чтоб перед людьми похваляться: вот, мол, и маг у нас имеется.

— А остальные сорок с лишним что за люди?

— А остальные так, — Мышата пожал плечами. — Кто прибился, кто с голодухи пришёл, кто из местных за жратву. Дерутся плохо, зато их много, и Хват их вперёд ставит.

Значит, десяток бойцов, двое ратников, один паршивый маг и сорок голодных ртов, которые побегут при первом серьёзном отпоре. Если Мышата не врал.

— Теперь про самого Хвата, — я отступил на шаг назад и сел обратно на ведро. Мышата медленно сполз по стене вниз, на пол. — Кто он такой и откуда взялся?

— Сотник и есть сотник, — Мышата снова сплюнул на солому. — Хвастается, что сотню водил у Стрешнева. Как война кончилась, домой ему стало нельзя.

Я молча смотрел на Мышату.

— Он в первый год, — объяснил он, — деревню одну спалил под Кривичами, вместе с народом. Ему за это петля положена, с прощением или без.

Значит, Хват знал, что сдаваться некуда. Такие дерутся до конца, потому что конец у них один в любом случае.

— Крепость он как взял?

— Да никак, — Мышата поморщился от боли, но говорить не перестал. — Она пустая стояла. Мы шли на восток, куда глаза глядят, а тут крепость и никого в ней. Хват сказал: вот и пришли. Ворота поправили, зиму пересидели, а весной он объявил, что теперь он тут барон.

Я только покачал головой. Но следующие слова Мышаты заставили меня замереть.

— Тарусин, — сказал Мышата.

— Повтори, — резко потребовал я.

— Барон Тарусин, — осторожно выдавил из себя Мышата и тут же принялся оправдываться. — Он сам так велел себя звать. Говорит, что он ихней крови,