Музей апокалипсиса. Что Помпеи рассказывают об истории человечества - Габриэль Цухтригель

Однако центральной в этой истории развития (или «эволюции») была другая идея, а именно что развитие всегда идет по восходящей. Чем более развита и цивилизована культура, тем выше она стоит. «Лучше», в смысле «выше», чем каменный век, — бронзовый век, еще лучше — железный век. На самом верху с европейской точки зрения находились сами европейцы.

Если быть внимательным, то и сегодня можно найти следы этой точки зрения, хотя она уже не пропагандируется так открыто, как во времена расцвета колониализма. Например, иногда говорят о «пещерном коммунизме» или о возвращении в «темное» Средневековье, чтобы критиковать определенные явления или режимы нашего времени. Помимо вопроса, обоснована ли эта критика как таковая, за ней скрывается пренебрежительное отношение к каменному веку и Средневековью.

Мы склонны считать себя выше людей этих эпох, потому что летаем на самолетах или имеем смартфоны. На самом деле люди каменного века обладали навыками и знаниями, которые мы давно утратили. А без Средневековья у нас почти ничего не осталось бы от наследия античных философов и поэтов, ведь бо́льшая часть их трудов сохранилась только благодаря средневековым переписчикам.

Как все это связано с соотношением городского и сельского населения в Римской империи? Дело в том, что определенный эволюционный подход применялся также и к собственному прошлому Европы.

С точки зрения эволюции линия развития идет от деревни к городу, а оттуда к мегаполису будущего. Это непосредственно отражается в нашем опыте настоящего и в наших ожиданиях от будущего, которые нам внушают правительства, эксперты и организации, такие как Организация Объединенных Наций: «Более половины населения мира сегодня живет в городских районах — все чаще в чрезвычайно густонаселенных городах», — говорится, например, в статье Ханны Ричи и Макса Розера на сайте ourworldindata.org за 2018 г. И далее: «Городская среда обитания — относительно новое явление в истории человечества. Эти изменения повлияли на то, как мы живем, работаем, путешествуем и создаем сети общения».

Нет смысла спорить с тем, что современные мегаполисы представляют собой нечто принципиально новое. Проблема цитируемого текста заключается в том, что он вписывается в некое одностороннее историческое движение: от досовременных и доиндустриальных обществ (= деревня) к современности (= город).

Подобные варианты исторического эволюционизма не только искажают наш взгляд на будущее, которое, кажется, предопределено тем же односторонним движением (но почему, собственно?), они также обусловливают наше ви́дение прошлого. Тот, кто усвоил это, просто не может представить себе, что в Античности в городах жил больший процент населения, чем, скажем, в Германии или Англии в начале промышленной революции. Это противоречило бы правилам дорожного движения эволюционно-исторической науки: движение в противоположную сторону запрещено!

Это не означает, что коллеги, которые оценивают долю городского населения в Античности очень низко, придерживаются эволюционистских или даже колониалистских идеологий. Мы все в этой области являемся частью межпоколенческого диалога, большого потока с притоками и противотечениями, все разветвления и отмели которого нам лишь частично известны. Труднее всего заметить бревно в собственном глазу.

Отношение к темам «развитие» и «прогресс» в исторической науке и археологии, безусловно, хотя и неосознанно, связано и с нашим опытом настоящего. Мне, например, всегда инстинктивно претила мысль о том, что я в чем-то превосхожу предшествующие поколения. Возможно, потому, что я принадлежу к поколению, которое с детства сталкивается с ужасами атомного апокалипсиса и разрушения окружающей среды. В своей первой демонстрации против атомной энергетики я участвовал вместе с сестрой, сидя в детской коляске, — фотография этого даже попала в местную газету. Чернобыль, 26 апреля 1986 г.: один из немногих дней дошкольного возраста, который я отчетливо помню. Мы играли во дворе, моя мама появилась в дверях, сказала, чтобы мы зашли внутрь, мы капризничали, но она настояла на своем — мы почувствовали ее тревогу.

Сегодня, когда антропогенное изменение климата, о котором предупреждали десятилетиями, стало реальностью, можно, пожалуй, как никогда усомниться в способности человечества к прогрессу. Во всяком случае, высокомерие по отношению к прошлым эпохам нам не к лицу еще потому, что широко разрекламированные достижения, такие как благосостояние, современная медицина и т. д., в глобальном масштабе доступны лишь меньшинству.

Подобное недовольство современностью, естественно, обостряет взгляд на реальные или мнимые несоответствия в структуре прошлого. Те, кто оптимистично считает, что сегодня все в целом идет блестяще, вероятно, менее чувствительны к таким вещам. Можно также сказать, менее предвзяты. Поскольку, несомненно, принципиально критический взгляд на настоящее также таит в себе опасность. В первую очередь она состоит в том, чтобы всегда искать в прошлом исключительно хорошее, просто перевернув вверх тормашками идею прогресса, что, конечно, не менее сомнительно. Поиск первоначального равновесия, лучшего существования, от которого мы как человечество когда-то отошли из-за какого-то рокового поворота развития: для одних это индустриализация (с 1800 г.), для других — Просвещение, колониализм, расизм, современность (скажем, начинающаяся с Французской революции, которая, возможно, и не была столь уж гениальным и великим деянием, — вспомним гильотину). Или упадок начался гораздо раньше? С изобретения денег (около 600 г. до н. э.)… письменности (около 3000 г. до н. э.)… сельского хозяйства, то есть в неолите (около 9000 г. до н. э.)? Возможно, полноценными, свободными людьми мы были, только когда жили кочевой жизнью, добывая себе пропитание охотой и собирательством? Не является ли наскальная живопись, дошедшая до нас из бесконечно далекого мира палеолита, не только самым ранним, но и величайшим искусством, уровня которого нам уже не достичь и по сравнению с которым помпейские росписи, да и сама прославленная греческая классика являются лишь слабым закатным отсветом?

В «Докторе Фаустусе» Томаса Манна подобные фантазии обыгрываются на примере музыки. Разговоры персонажей романа об упадке «истинной» музыки взмывают во все более абсурдные выси, откуда в какой-то момент даже Монтеверди и Бах кажутся упадническими поздними композиторами.

Читая это, я, искренне говоря, отчасти узнавал себя — не из-за Монтеверди или Баха, которых я обожаю. Однако мое увлечение Античностью, вероятно, (также) обусловлено подобной романтической ностальгией, желанием найти в прошлом не просто другой мир, а мир, который был бы настоящим, истинным, лучшим.

Это часть моего двигателя, я осознал это со временем. Он ведет меня в этом направлении. Понимая это, я прилагаю усилия, чтобы противодействовать подобному крену и не сбиться с пути фактической аргументации. Я археолог «с отклонением». Но в конечном счете все археологи таковы, потому что в прошлое нет прямой дороги. Прошлое не является рационально выбранным «пунктом назначения», не может им быть. И я, по крайней мере, знаю о своем отклонении.

Теснота и малогабаритность

Что, если