Храм войны. Люди и их идеи, сделавшие возможным российское вторжение в Украину - Илья Геннадиевич Венявкин

Советский Союз будет стоять вечно, это вечная реальность. <…> Вот где ваши войска? Вы один и плюс три-четыре идиота рядом с вами». Они не догадывались, что дугинская уверенность основывалась не на аналитическом расчете, а на почти религиозной вере. Последний куплет песни они вряд ли вообще смогли понять. Расправившись с Совдепом, Западом и либералами, Африкой и «черномазыми ублюдками», лирический герой песни обещал уничтожить все человечество:

А если Восток не захочет

Отдать свои земли даром

Мы воздадим ему почесть

Ядерным ударом

И уже мы заходим с тылу

И топаем сапогами

Пиздец кали-юге постылой

Уже не за горами

Полчеловечества в речку

Полчеловечества в печку.

А остальные в вечность.

Под нажимом Дугин выдал человека, который передал ему архив Мамлеева. После этого его отпустили, но исключили из Московского авиационного института (по другой версии — за неуспеваемость), а его отца, генерала Главного разведывательного управления, перевели на работу в таможне. На время Дугин был вынужден снизить интенсивность своих связей с южинцами и прекратить работу над литературным журналом, который они собирались издавать. Но приобретенные тогда образование и убеждения остались с ним на всю жизнь. «В 1981–82 году я уже был законченным философом со своей собственной интеллектуальной повесткой дня, со своей метафизикой и идеологией, — вспоминал он. — Я осознал себя повстанцем Традиции в пустыне современности, человеком метафизического подполья, готовящим апокалиптический реванш — безнадежный и, одновременно, неизбежный. Больше я не взрослел».

Духовный оппозиционер

В середине 1980-х в жизни Дугина произошли и другие изменения — он познакомился с увлеченной Головиным Евгенией Дебрянской и вскоре женился на ней. В 1985 году у них родился сын, его назвали Артуром в честь Рембо. Брак продлился недолго: начавшаяся перестройка открывала слишком большие возможности, чтобы люди, зарядившиеся энергией Южинского кружка, могли усидеть на месте. В 1987 году Дебрянская вместе с Валерией Новодворской организовала домашний семинар «Демократия и гуманизм», из которого через год выросла одна из первых в СССР политических партий — «Демократический союз». Дугин в том же году присоединился к обществу «Память».

«Память» возникла на рубеже 1970–1980-х как низовая инициатива членов Общества книголюбов при Министерстве авиационной промышленности и Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. Первоначально участники просто увлекались историческим туризмом и вместе отмечали 600-летие со дня Куликовской битвы в 1980 году. Следующими точками сборки стали музыкально-поэтические вечера с названиями вроде «Русь, откуда ты?», «Горит, горит звезда моих полей…» или «Русская гармонь». А через несколько лет из этого выросло мощное общественное движение, объединенное идеями национализма, антисемитизма, монархизма и великодержавности. В 1987 году общество провело митинг на Манежной площади с лозунгами «ПАМЯТЬ народа священна! Требуем восстановить Поклонную гору! Долой саботажников перестройки!» (в этот момент «Память» еще сочетала националистические лозунги с поддержкой горбачевских реформ). Это был первый несанкционированный митинг на несколько сотен человек, который советские власти не стали разгонять.

Дугин вошел в центральный совет «Памяти» и на какое-то время превратился в спикера общества. Вместе с присоединившимся к нему Джемалем они считали своей задачей интеллектуализировать движение и задать ему более амбициозную программу: «Я надеялся перевести „Память“ в русло традиционализма — линия Генона, Эволы, Элиаде и т. д. Я читал лекции на эти темы, и вначале казалось, что все динамически развивается: вместо шовинизма и ксенофобии — идеи Империи и аристократии, вместо обскурантизма — интерес к философии и литературе», — говорил Дугин. Сам он тоже готов был адаптироваться к повестке «Памяти». Не замеченный до этого ни в православной вере, ни в избыточном патриотизме, Дугин подписывал обращения, которые заканчивались, например, так: «Да славен будет Христос во веки веков! <…> Слава Великому Отечеству! Слава Великому народу Богоносцу! <…> ДА ХРАНИТ ВАС БОГ, ЛЮДИ!»

Впрочем, задержаться в «Памяти» надолго у Дугина не получилось. Уже в октябре 1988 года актив общества обвинил их с Джемалем в элитизме и человеконенавистничестве. В публичном обращении члены «Памяти» писали, что Дугин с Джемалем пытались насадить в обществе «отвратительные, оскорбляющие честь и достоинство человека, христианина, дикие нравы, ввести в обиход кастовую систему, вытащенную из пыльных чуланов рабовладельческой древности». Еще одной статьей обвинения оказались контакты с «представителями эмигрантских диссидентских кругов оккультистско-сатанинского толка, в частности с неким Мамлеевым». Мамлеев тогда как раз возобновил связь с южинцами, а в следующем году смог и приехать в страну после многолетней эмиграции. К этому моменту он принял православие и готовил к печати книгу «Новый град Китеж», в которой описывал Россию как страну сакральной тайны.

Неудача в «Памяти» не уменьшила решимости Дугина найти себе политических союзников. Он выбрал нетипичное для советского активиста того времени направление — отправился в Европу. С 1988 до конца 1991 года Дугин проводил много времени во Франции, где налаживал связи с европейскими интеллектуалами-консерваторами, последователями Генона и Эволы. Сильнее всего на него повлияло общение с Аленом де Бенуа, французским философом и теоретиком движения Новых правых, и бельгийскими публицистами Робертом Стойкерсом и Жаном Тириаром. Европейские правые познакомили Дугина со своей проблематикой — в их словаре были такие понятия, как геополитика, конспирология, мондиализм. Дугин с привычной ему энергией накинулся на новые теории, мгновенно их усвоил и начал экспортировать в Советский Союз.

Самым поразительным для Дугина было то, что среди своих новых знакомых он совсем не встретил антисоветчиков. В отличие от Эволы, они были сосредоточены на борьбе с американским влиянием, а СССР вообще не находился в центре их внимания. «Некоторым людям не дает покоя мысль, что им однажды придется надеть фуражку советской армии. Это действительно ужасная перспектива. Но это не повод смириться с тем, что нам, возможно, придется потратить все, что у нас есть, на гамбургеры в Бруклине», — писал Де Бенуа в 1982 году. Стойкерс с восторгом рассказывал Дугину о национал-большевизме, a Тириар делился с ним мечтой о единой империи от Владивостока до Дублина.

Похожие перемены происходили и с московскими друзьями Дугина. Перестройка выносила наверх либеральную интеллигенцию, которую южинцы ненавидели. Это была та самая «шляпня», стоявшая в иерархии Головина на низшей ступени развития. Перемены заставили многих «южинцев» пересмотреть свое отношение к КПСС и партийным консерваторам. В августе 1989 года Игорь Дудинский начал выпускать газету «Последний полюс», на первой полосе первого выпуска которой опубликовал интервью с самим собой. Вкратце политическая платформа, которую предлагал Дудинский, выглядела так: весь мир американизируется, а мы должны сопротивляться, наши демократы — пятая колонна Запада, имперская идея — превыше всего, КПСС — меньшее из двух зол.

Для самого Дугина пересмотр отношения к советскому режиму был