Принцип неизбежности - Алина Аркади

четвертована ещё несколько дней назад. Но, скорее всего, Льва останавливает тот факт, что я Островская. Иных причин не вижу. Или не хочу видеть? И спасёт ли меня родство с Парето, если стоящее передо мной месиво из ярости и негодования сорвёт с катушек?

– Неужели рассказал о…

– Макаре? Да. О болезни, безысходности и… – подбираю нужное слово, кажется, слишком долго. – Облегчении.

– Облегчении?! – Его низкий и гортанный голос сейчас звенит негодованием. – Так, по-твоему, называется убийство собственного ребёнка? На его месте я бы даже не подумал о таком решении.

– Ты на его месте не был, – стараюсь говорить уверенно, потому что Лев, как опытный пёс, за версту учует мой страх, раздавив в одно мгновение. – Но у тебя есть такая возможность – нужно только стать отцом.

– Этого не случится. Дети накладывают обязательства, которые мне не нужны.

– Или ты просто боишься оказаться на его месте и поступить так же?

Делает шаг в мою сторону, снедаемый необходимостью закрыть мой рот. Я же остаюсь на месте, понимая: убежать всё равно не получится. Но я могу размотать этот клубок загадочности, который на самом деле состоит из элементарных человеческих страхов и обид, которые он мастерски прикрывает грубостью и силой. У всех нас есть больное место, и сейчас я нагло топчусь на том, что причиняет дискомфорт Льву. Хочу увидеть его настоящего, снять никчёмную шелуху, оголив надломленного человека, давным-давно потерявшегося в этой жизни.

– Я никогда не совершу подобного, – шипит.

– Позавчера ты мне сказал: «Не стоит говорить: «Я бы никогда так не сделала». Жизнь может заставить совершить нечто более худшее». Помнишь? Это относится ко всему.

– Ты его сейчас защищаешь? Он трус.

– Я лишь хочу сказать, что никто не вправе судить другого человека за поступки, слова, действия, не оказавшись на его месте. Твой отец сделал то, что, по его мнению, было верным. Сделал сам. Это его грех. И он каждый день отвечает за него перед богом и самим собой. А вот ты, мальчик, не до конца осознавший, что видел, рассказал о своём негодовании матери. – Лев сглатывает, понимая, что его роль в этой истории мне тоже известна. – Вот только ты это со временем переварил, а она не смогла. И это уже твоя вина. Каждый шаг имеет последствия, но о них ты не думал, когда вывалил на мать, только-только похоронившую сына, свои догадки. Что за этим последовало, я сегодня имела счастье видеть. Вот только твой отец остался рядом с женой, не выкинул, словно старую тряпку, заткнув в какой-нибудь хоспис на краю мира, а проявил понимание и заботу. Она – живое напоминание о том, что он сделал, но, несмотря на её откровенную ненависть и нежелание его видеть, он всё равно приходит. А ты позорно сбежал, обосновывая свой поступок ненавистью к отцу. Так кто из вас больший трус? А, Лев?

– Закрой рот! – Секунды достаточно, чтобы мужчина оказался рядом, перекрывая мощной пятернёй кислород. Сжимает горло настолько сильно, что перед глазами расходятся цветные круги, предвещая потерю сознания. Но, как все Островские, я иду до конца.

– Ты бесишься, потому что я говорю правду. Возможно, я единственная, кто не побоялся озвучить то, что ты и сам знаешь.

– Он сделал меня чудовищем. – Внезапно отпускает и отстраняется, пока я жадно насыщаю воздухом лёгкие.

– Нет. Чудовищем ты стал по собственному желанию. – Лев оседает на диван, сломленный моими словами и откровениями, которые слишком долго хранились на дне потрёпанной души. Мне кажется, он впервые растерян, и впервые его слабость видит кто-то посторонний. Осторожно ступаю, опускаясь у его ног и вылавливая потухший карий взгляд. – Но даже чудовищам нужна любовь, чтобы почувствовать, что они не до конца прогнили в своей жестокости и алчности. И если проявить терпение, то за звериной натурой можно рассмотреть человека, нуждающегося в тепле и ласке.

– Ты будто знаешь, о чём говоришь, – вскидывает взгляд, ища в моём ответ.

– Расскажу тебе историю. Когда-то одна девочка встретила на своём пути чудовище: потерянное, озлобленное, раненое. Оно скиталось по свету без цели и жажды жизни. И девочка решила во что бы то ни стало подарить ему любовь и ласку. Чудовище сопротивлялось, кусалось, царапалось, отталкивало девочку, но она оказалась своенравной и упёртой.

– У неё получилось?

– Она приручила чудовище. Подарила ему дом, четверых детей, а потом заставила каждый день улыбаться, говорить страшное слово «люблю» и дегустировать десерты.

– Бедное-бедное чудовище. – Лев качает головой, изобразив подобие улыбки, но затем и она исчезает. – Твоя мама подарила Островскому новую жизнь. Ту, в которой есть что-то хорошее.

– Да. В нашей семье очень целеустремлённые женщины. Папа не устаёт повторять, что если уж одна из нас решила кого-то сделать счастливым – сбежать не получится.

Меня обволакивает теплом, исходящим от мужчины, который двадцать минут назад был готов разодрать меня на куски. Его взгляд меняется: чернота, сверкавшая яростью, сменяется похотливой темнотой, завлекающей в свой плен. Напряжение опутывает моё глупое сердце, совершающее скачки покруче американских горок, и я невольно выпрямляюсь, готовая подняться и отправиться на кухню, чтобы накормить Льва. Но неожиданно его пальцы цепляют мой подбородок, проводя большим по нижней губе и удерживая меня цепким взглядом, не позволяющим отвести глаза. Всё же решаю увеличить ставшее опасным расстояние, когда мужские руки подхватывают и укладывают на диван. Оглаживает моё лицо, изучая подушечками пальцев и взглядом, и опасно приближается. Дёргаюсь в попытке вырваться, но Лев сжимает до хруста, не позволив сдвинуться и на сантиметр. Слова гаснут в моём тяжёлом вздохе и почти вырываются, когда он произносит:

– Сегодня чудовище просит немного ласки.

Отчего-то сама тянусь к его губам, но он уворачивается, позволяя лишь мазнуть по щеке, и опаляет горячим дыханием кожу на шее, тут же проводя языком и вызывая мой всхлип. Несколько дней я брыкалась, позволяя себе дёргать тигра за усы и точно зная, что наказания не последует, но сейчас сдаюсь, пока его рука стягивает футболку и избавляется от бюстгальтера, летящего куда-то в угол.

Лев перемещается на мою грудь, с жадностью втягивая соски, слишком быстро откликающимися на него. Перекатывает во рту острые пики и утробно рычит, собирая руками грудь и «поедая» её с какой-то особой жадностью. Втягивает, посасывает, обводит языком и выпускает с громким причмокиванием, чем взвинчивает градус возбуждения. Моего, в