Выбери меня! или Двойное счастье после развода - Елена Амеличева

- Чтоб тебя, - пробормотала в подушку.

Ветер за окном ответил особенно длинным завыванием, как будто тоже не одобрял. Или, наоборот, прекрасно понимал.

Утро началось с того, что я проснулась раньше петуха. Это, между прочим, уже многое говорит о серьезности намерений женщины. Когда ты начинаешь опережать даже источник деревенского звукового насилия, значит, либо в тебе проснулось призвание, либо мания контроля. В моем случае они давно жили в нежном и прочном союзе.

За окном было серо-голубо, свежо и по-весеннему сыро. Ветер за ночь вылизал небо до ясности. Где-то внизу уже шуршала кухня. Дом поскрипывал тем особенным утренним звуком, каким старые дома признаются, что не померли и даже готовы еще немного поработать.

Я села в постели, потянулась и на секунду позволила себе роскошь просто посидеть в тишине. Моя спальня. Мой дом. Мои заботы. Мои руины. Боже, как приятно иногда обладать хотя бы катастрофой на законных основаниях.

Завтрак подали рано. Каша, яйца, хлеб, масло, густая сметана и чай, который Грета заваривала так крепко, будто с его помощью собиралась отбиваться от судьбы. За столом уже сидел Пашок. Чистый, причесанный, все еще слегка подозрительный, но уже явно укореняющийся в мысли, что здесь можно есть не бегом и не пряча куски за пазуху. Жук лежал у его ног круглым сытым шариком и временами шевелился так, будто даже во сне продолжал переваривать собственное счастье.

Я посмотрела на щенка.

- Вот и все, - сказала я. - Теперь он официально поступил на довольствие в поместье.

Пашок поднял глаза.

- Это значит, можно оставлять?

- Это значит, он теперь ест за мой счет и потому обязан вырасти в приличного пса, а не в волосатую ошибку.

Жук во сне дернул лапой.

- Он вырастет, - серьезно сказал Пашок.

- Вот и прекрасно. Значит, будет на кого свалить часть охраны и моральной поддержки.

Том вошел как раз в тот момент, когда я намазывала хлеб маслом. Волосы дыбом, глаза горят, вид как у человека, который уже с утра успел подслушать жизнь за углом и теперь несет новости в зубах.

- Староста трезвый, - сообщил он с оттенком такого удивления, будто это астрономическое явление.

- Потрясающе. Запишите дату.

- И мельник еще не пришел.

- Тем лучше. Успею поесть без желания кого-нибудь утопить в колодце.

К полудню я уже успела обойти кладовую, пересчитать муку, ужаснуться запасам соли, велеть вычистить половину двора, отправить Тома за кузнецом, Пашка - за мешками для круп, а Освальда - за всеми имеющимися накладными на закупки за последний год. В какой-то момент мне даже стало жаль Кривые Пни. Они, вероятно, не ожидали, что новая хозяйка начнет не умирать от тоски в башне, а штурмовать их быт с расчетливостью полководца и личной обидой.

Глава 39 Ивар

Глава 39 Ивар

После обеда я решила ехать в лавки ближайшей деревеньки.

- С кем? - спросила Грета.

- С Пашком.

Она подняла брови.

- С мальчишкой?

- Он знает, где у нас тут кто врет, а кто просто плохо считает. Это ценнее половины взрослых.

Пашок, услышав это, сделал вид, что ему все равно, но уши у него чуть покраснели. Очень мило. Детей легко ловить на похвалу, если они до этого долго жили без нее.

Так что вскоре мы с ним уже тряслись в небольшой телеге по дороге к соседней деревеньке. Я в дорожном платье и плаще, с кошелем на поясе и лицом женщины, которая едет не за покупками, а на воспитательную инспекцию. Пашок рядом, серьезный, деловой и гордый тем, что ему доверили дело. Жук бежал следом. Нет, не бежал. Катился сытым пушистым шариком, подпрыгивая на каждой кочке и виляя всем собой с такой счастливой отдачей, будто мир внезапно решил перед ним извиниться.

Дорога была короткой. Деревенька показалась из-за холма - десятка три домов, церковь, лавка, кузница, мелкая площадь, где куры чувствовали себя важнее людей. Все, как положено. Стоило нашей телеге въехать, как головы начали поворачиваться одна за другой. Ах да. Новая хозяйка Кривых Пней. Бывшая жена дракона. Та самая, которая, если слухи уже доползли и сюда, вышибла мужа в розы и подпалила любовнице зад. Прекрасно. Значит, можно не тратить время на формальности.

- Сперва к бакалейщику, - велела я.

- Лучше сперва к старой Вере, - сказал Пашок. - Она честнее.

Я посмотрела на него с уважением.

- Ты, смотрю, уже почти управляющий.

Старая Вера оказалась сухонькой женщиной с крючковатым носом, глазами как гвозди и голосом, которым можно было бы консервировать огурцы без соли. Но Пашок был прав. Она не лебезила, не округляла цифры в свою пользу, не рассказывала мне с порога, какая я прекрасная. Просто показала крупы, муку, масло, свечи, мыло и честно сказала, что мука нынче дрянь, но другой все равно нет.

Я уже прикидывала расходы, когда заметила в конце улицы длинное низкое здание с покосившейся вывеской и кучкой детей во дворе. Дети были разновозрастные, шумные, шапки у половины набекрень, у одной девочки в руках тряпичная кукла без головы, а у мальчишки - палка, которую он явно считал шпагой, судьбой и смыслом жизни.

Над дверью висела табличка. Приют Святой Марты. Я прищурилась.

Здание выглядело так, будто держится исключительно на молитвах, штопке и мужском упрямстве. Из двери как раз вышел мужчина с двумя ведрами. Высокий, плечистый, в простой рубахе, жилете и закатанных по локоть рукавах. Волосы русые, чуть выгоревшие, лицо открытое, сильное, с тем спокойным, надежным выражением, какое бывает у людей, привыкших делать дело без свидетелей и аплодисментов. Не красавец в демоническом смысле. Нет. Красивый иначе. Как добротный дом, хорошо сделанный стол, теплый хлеб, крепкие руки и человек, которому можно доверить мешок муки, больного ребенка и свою спину в тяжелый день.

Он что-то сказал мальчишке на крыльце, и тот засмеялся. Потом заметил нас, поставил ведра и направился к телеге.

- Добрый день, - сказал приветливо.

Голос низкий, спокойный. Без заигрывания. Без напора. Просто добрый день. Как будто в мире еще существуют мужчины, не превращающие каждую реплику в упражнение на власть. Я сразу решила, что это подозрительно.

- Добрый, - ответила ему.

Пашок рядом заметно выпрямился и шепнул:

- Это господин Ивар. Он сиротник