Выбери меня! или Двойное счастье после развода - Елена Амеличева

ехали медленно, потому что телега была нагружена, Жук временами пытался вывалиться во сне из-под мешка с картошкой, а Пашок, как оказалось, если почувствует себя хоть немного в безопасности, немедленно начинает задавать вопросы с беспощадностью деревенского ребенка и точностью следователя.

- А вы правда дракона из окна выпнули?

Я посмотрела на него.

- Уже и сюда дошло?

- Все знают, - пожал плечами.

- Тогда давай уточним. Не выгнала. Он сам выпрыгнул. Я лишь создала для этого достаточно убедительную атмосферу.

Пашок переварил это. Потом кивнул с выражением глубокого уважения.

- А горела его любовница?

- Крайне частично. И, к сожалению, не настолько долго, чтобы это можно было считать полноценным нравственным уроком.

Пашок уставился на меня с таким благоговением, что почувствовала себя не леди, а народной героиней очень сомнительного, но бодрого эпоса.

- А демон? - спросил после паузы.

Я медленно повернула голову.

- Какой именно? У меня, Пашок, в последнее время жизнь так насыщенна, что придется конкретизировать.

Он смутился.

- Ну... черный. На коне.

- А, этот.

- Он к вам приехал?

Я посмотрела на Жука. Жук спал. Везет некоторым. Никаких тебе демонов, мельников и конкурирующих мужчин. Только жирный живот и полная уверенность, что ужин будет.

- Приехал, - сказала я.

- Зачем?

- Вот хороший вопрос. Как только выясню, дам тебе знать.

Пашок почесал нос.

- Он страшный.

- У тебя странные представления о страхе.

- Нет, красивый. Но как гроза. Вроде и красиво, а лучше крышу проверить.

Я помолчала. Потом кивнула.

- Очень точное наблюдение.

Мальчик просиял так, будто вручила ему медаль за выдающиеся заслуги в области понимания мужчин. Что ж. Вполне заслуженно.

Глава 41 Бумаги

Глава 41 Бумаги

Кривые Пни встретили нас вечерним ветром, дымом из труб и таким видом, словно за несколько часов нашего отсутствия уже успели соскучиться по управлению. Том выскочил первым, увидел картошку, мешки, свечи, Пашка, Жука, мое лицо и понял, что день был продуктивный. Это его почти огорчило. Ему хотелось зрелищ, а не бухгалтерии.

- Староста приходил! - выпалил он.

- Живой?

- Пока да.

- Уже хорошо. Где Освальд?

- В амбаре.

- Где Грета?

- На кухне.

- А Лорд Казель?

- На чердаке. Съел тряпку.

- Прекрасно. Никаких новостей. Значит, мы еще не превратились в столицу.

Я слезла с телеги и начала командовать разгрузкой с тем радостным, почти порочным удовольствием, какое испытывает женщина, когда ей наконец есть чем распоряжаться, кроме собственного терпения.

Мешки в кладовую. Свечи в шкаф. Мыло отдельно. Картошку в погреб. Пашка на кухню. Жука с миской туда же. Тома за Гретой. Освальда ко мне со списками. Если в доме и есть музыка, которую люблю больше мужских комплиментов, то это звук четко выполненного распоряжения.

Ужин в тот вечер был особенно хорош, хотя, возможно, это просто во мне говорил азарт. Я сидела во главе стола, ела тушеную курицу с корнеплодами и слушала, как Грета сухо докладывает о запасах, Освальд о крыше, Том - о том, что староста "явно испугался", а Пашок, немного разомлевший после еды и нового мира, осторожно вкраплял свои замечания, каждое из которых оказывалось на вес золота. Он знал, кто из местных возит тайком лес. Кто прячет хорошее зерно и продает худшее. Где мальчишки нашли старый улей. Где у нас в саду удобнее всего наблюдать, не будучи замеченным.

Я уже почти решила, что на этой неделе жизнь, возможно, даже не успеет меня ничем по-настоящему удивить, когда за окнами послышался стук копыт. Неторопливый. Уверенный. Я подняла глаза от тарелки. Том расплылся в ухмылке, как кот, заметивший не закрытый кувшин со сливками.

- Ой, - сказал он.

- Ни слова, - предостерегла я.

Но было поздно. Лисса уже почти сияла у стены. Даже Грета слегка прищурилась, что в ее случае заменяло раскрытый веер и ехидный комментарий "ну-ну".

Во дворе остановился всадник. Я и без окна знала, кто это. Ну конечно. Кто же еще ездит так, будто дорога обязана ему пространство, а ночь - драматический фон.

- Я выйду, - сказала, откладывая салфетку.

- Конечно, - с убийственной невинностью отозвалась Лисса.

Я посмотрела на нее.

- А ты останешься здесь и не будешь потом дышать мне в спину вопросами.

- Как прикажете, миледи.

Ясно, будет. Просто с лучшей маскировкой.

Во дворе было темно, но не настолько, чтобы не видеть Рэйвенара. Черный плащ, вороной, темный силуэт на фоне бледного неба. Он держался в седле так, будто конь был не средством передвижения, а продолжением его собственной вредной, красивой воли.

- Вы зачастили, милорд, - сказала, подходя к ступеням.

- Боюсь, Кривые Пни внезапно стали самым содержательным местом в округе.

- Как лестно для них. И что привело вас сегодня? Колодец? Плотник? Или новое желание посмотреть, как я спорю с местным населением?

- Последнее всегда заманчиво, - признался он. - Но сегодня я привез бумаги по мельнику.

О. Вот это уже было серьезно. Я спустилась еще на пару ступеней.

- Какие бумаги?

Демон достал из сумки сверток.

- Выписки. Долги. Договоры. Оказывается, ваш уважаемый сосед обманывал не только вас. Просто никто не удосужился связать концы.

Я взяла бумаги. Его пальцы чуть коснулись моих. Очень зря. Ночь от этого не стала менее холодной, зато я на секунду снова вспомнила, что мое тело, к несчастью, тоже участвует в общей драме.

- Откуда это у вас? - спросила гостя.

- Я же говорил. У меня были дела.

- Так вот какие дела.

- В том числе.

Я подняла глаза.

- Милорд, вы удивительно подозрительный человек.

- Это почти комплимент.

- Не обольщайтесь. Это форма тревоги.

Он чуть наклонил голову.

- И все же вы вышли.

- Из вежливости.

- Разумеется.

В голосе у него было ровно столько насмешки, чтобы меня уколоть, но не дать законного повода обидеться. Как же это раздражает, когда мужчина умеет дозировать свою невыносимость с такой точностью.

Я прижала бумаги к груди.

- Благодарю. Это полезно.

- Я рад.

Пауза повисла между нами: мягкая, темная, совершенно неуместная для приличной женщины и ссылки. Я вдруг остро вспомнила Ивара. Его спокойные руки. Его открытый взгляд. Его приют. И это почему-то всплыло именно сейчас, когда передо мной стоял совсем другой мужчина. Тот, от которого не веяло надежностью. От него веяло интересом,