Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

купоны» (на самом деле она «организовала производство и этим в нашем отсталом отечестве совершала нужную, прямо необходимую работу»), утверждал, что вызвали большевики «все растущее не по дням, а по часам величайшее бедствие» именно тем, что они «преждевременным разрушением порвали преждевременно еще органически не созревший процесс, остановив таким образом процесс производства»[108].

Писатель так и не закончил свое первое письмо к Луначарскому в связи с тем, что 7 июня 1920 г. он все-таки встретился с наркомом, который вновь оказался в Полтаве, продолжая возложенную на него миссию отмобилизованного на Украину лично председателем Совета обороны. Нарком посетил Короленко в его доме, где, по собственным словам, «провел с ним несколько часов в чрезвычайно содержательной и глубокой беседе, из которой я убедился, что он вдумчиво выражал целый ряд несогласий, но в общем по-товарищески относился к руководящей партии»[109]. Откровенный разговор шел о самых больных вопросах, и в первую очередь о «революционном насилии». В 1928 г. в речи на собрании комсомольских писателей и поэтов Анатолий Васильевич, говоря о том, что «революция приучила нас к чрезвычайной безжалостности» («Иначе и быть не могло… Война заставляет сердца порасти довольно густой шерстью, и мы все за время военных забот потеряли гуманный облик»), вспоминал слова, которые ему говорил «старик Короленко» в Полтаве:

«Анатолий Васильевич, вы вот все говорите «вынуждены, вынуждены» – но вы вызвали целое море вражды, отгрызаетесь от целой стаи врагов и сами ожесточаетесь. У вас есть палачи, у вас есть люди, которые стали военными для того, чтобы рубить человеческое мясо так же просто, как рубят конину. Вы хотите внеклассового общества, общества коммунистического содружества, для вас человеческая личность должна была быть святее, чем для кого-нибудь другого, а вы ее топчете»[110].

Об итогах разговора нарком написал в 1923 г. следующее: «В результате нашей беседы им предложена была такая комбинация: он-де пришлет мне несколько писем, в которых откровенно изложит свою точку зрения на происходящие в России события. Я, с своей стороны, по получении писем, посоветуюсь с ЦК партии, удобно ли их печатать, причем за мною оставалось право ответить на них теми аргументами, которые я найду подходящими. Таким образом, письма должны были быть изданы, как письма Короленко ко мне с моими ответами». В двух других обращениях к этому же вопросу Луначарский еще раз подчеркнул, что в ходе встречи он не давал писателю твердого обещания ответить на его письма – «может быть, я отвечу на них»… и «может быть, мы решимся оба издать эту переписку»[111]. Видимо, уже тогда нарком понимал как сложность написания убедительных ответов на будущие письма Короленко, так и невозможность опубликования переписки на столь щекотливые темы.

«Отношения между мною и Владимиром Галактионовичем в течение всего моего пребывания в Полтаве были самыми сердечными», – вспоминал об атмосфере встречи Луначарский[112]. Близкие к этому чувства испытывал и Короленко. «Лично впечатление довольно приятное. Мы разговорились, и я сразу же выяснил, что если он считает себя правым в нашей полемике, то и я тоже стою на своем», – отметил он в дневнике 7 июня и продолжил, вспомнив прежние колебания Луначарского и сравнив его даже с Гамлетом: «Сам он вначале, уже и после нашей полемики, – гамлетизировал и колебался. То его приводили в ужас трещины на колокольне Ивана Великого и разрушение некоторых московских памятников, то некоторые расстрелы… Он даже выходил из Коммунистической партии, но потом опять вошел и теперь плывет по большевистскому течению»[113].

Как видим, характеристику Луначарскому, подверженному колебаниям и следованию «по течению», Короленко дал не очень лицеприятную. Позднее в своем первом письме к Луначарскому писатель, сетуя на неблагодарный жанр «докладных записок», к которому он вынужден вновь прибегнуть, писал: «Мне казалось, что с вами мне это будет легче. Впечатление от вашего посещения укрепило во мне это намерение, и я ждал времени, когда я сяду за стол, чтобы обменяться мнениями с товарищем писателем о болящих вопросах современности». Здесь же Короленко выразил наркому пожелание, «чтобы в вашем сердце зазвучали отголоски настроения, которое когда-то роднило нас в главных вопросах, когда мы оба считали, что движение к социализму должно опираться на лучшие стороны человеческой природы, предполагая мужество в прямой борьбе и человечность даже к противникам»[114].

Однако «преградой» между писателем и наркомом в тот же день лег «кошмарный эпизод» с очередными расстрелами. Вскоре после ухода Луначарского явились к Короленко с мольбами о помощи родственники бывшего купца 1-й гильдии, владельца мельницы в Полтаве Г.Я. Аронова и домовладельца, торговца С.М. Миркина, обвиненных в «систематической спекуляции мукой и талонами на помол» и приговоренных к расстрелу. Короленко поспешил вместе с родственниками арестованных и дочерью Софьей в театр, где должен был выступить на митинге Луначарский. Дальнейшие события писатель описал 7 июня в своем дневнике: «Я отправился в театр в надежде, что Луначарский поможет отстоять эти пять жизней… И Луначарский, и Иванов (начальник чрезвычайки) уверяли, что эти пятеро еще не расстреляны, и значит, может идти разговор об отмене приговора. Я успокоился и прослушал всю лекцию. Луначарский говорит хорошо и, по-видимому, убежденно… Вообще, тон Луначарского самоуверенный… По окончании митинга я уже почти оправился. Ко мне подошли с предложением сняться на эстраде вместе с Луначарским, Ивановым, Шуйским (председатель Полтавского губисполкома. – С.Д.) и другими. Воображаю, как коммунистические газеты использовали бы эту карточку. Я снялся бы с теми самыми лицами, которые так недавно расстреливали людей по административным приговорам. Я наотрез отказался.

Затем… я еще раз подошел к Луначарскому, а затем к Иванову, передал ходатайство рабочих об Аронове и просил, чтобы ради приезда Луначарского они отложили террористическую бессудную казнь… Если нужно – пусть судят… Иванов пробормотал что-то вроде обещания. Это человек с зловеще-бледным лицом, мутным взглядом и глухой речью. Луначарский подтвердил обещание ходатайствовать… А в это время все пятеро уже были расстреляны. Об этом я узнал на следующее утро, то есть сегодня, между прочим, из следующей записки Луначарского:

«Дорогой бесконечно уважаемый Владимир Галактионович, мне ужасно больно, что с заявлением мне опоздали. Я, конечно, сделал бы все, чтобы спасти этих людей уже ради вас, но им уже нельзя помочь. Приговор уже приведен в исполнение еще до моего приезда. Любящий вас Луначарский».

Я слышал не всю его речь, но после этого эпизода мне показалось, что в ней было слишком много угроз красным террором, и сам Луначарский стал производить не такое благоприятное впечатление, как у меня»[115]. Как выяснилось, постановление губчека о расстреле было принято еще 30 мая 1920 г. В