Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

Полтавский мемориальный музей В.Г. Короленко, размещенный в доме, где жил В.Г. Короленко

Еще более резкую оценку того, что произошло, Короленко дал в своем письме к председателю СНК Украины Х.Г. Раковскому в те же дни, а конкретно 11 июня. Это сильное письмо дополняет будущие письма к Луначарскому, и, как отмечал его автор, оно было написано «с глубоким отчаянием в сердце», ибо в нем констатировался следующий вывод писателя: «То самое, что предшествовало прошлогодней эвакуации в Киеве и Харькове, но что в значительно меньшей степени было у нас, – теперь водворилось и в Полтаве: слепой, безоглядный красный террор, – признак растерянности, возрастающей жестокости, сопровождающей обыкновенно не сознание силы и прочности положения, а прямо скажу – страха». Далее писатель воспроизвел и свою поездку на митинг в Полтаве, дополнив канву событий важными фактами и уверенностью, что всю эту историю Раковскому уже пересказал сам нарком просвещения: «А.В. Луначарский вероятно рассказывал Вам, как я, больной и нервно расстроенный, приехал к нему на митинг, чтобы вымолить отмену казни пяти человек, в том числе мельников Аронова и Миркина. При этом я привез ходатайство рабочих и официальное заключение представителя компетентного по продовольствию учреждения, что в деятельности Аронова (Миркин только служащий) нет состава преступления. Рассказал Вам Луначарский и о том, чем это кончилось: они расстреляны еще накануне. Теперь родные ходатайствуют, чтобы им выдали тела для погребения на еврейском кладбище. Местные власти отказали. Кто представляет себе глубину религиозного чувства евреев и кто уважает чужие убеждения, тот поймет, какое это имеет значение и почему следует уважать этот «предрассудок». Вот почему я не отказался просить Вас обратить внимание на эту просьбу родных…»[124]

Как видим, Короленко приходилось заботиться даже о погребении жертв революции, и, что очень показательно, евреев, которые также страдали от красного террора, как и другие национальности, несмотря на то что в чрезвычайных органах евреев было действительно немало. Далее в том же и последующем (от 6 июля) письмах к Раковскому Короленко привел и еще несколько примеров нарастания красного террора: «неуравновешенность правосудия» большевиков, когда «размах маятника от казни к полной свободе через несколько дней слишком уж резок»; «казни за одни намерения» даже без какого-либо «приступа к осуществлению»; «бессудные казни», как «неизгладимый позор для нашего отечества и для самой революции»; вопиющий факт, что «в числе 5 расстрелянных с Ароновым был священник Полиевкин Радченко. Кроме того, несомненно арестован священник Богоугодного заведения… Герасим Тарасенко и сын… священник Николаевской церкви Гавриил Коваленко. Молва, встревожившая свыше меры, говорит даже о предстоящих расстрелах священников»; в ночь со 2 на 3 июля «12 человек уже расстреляны по решению ЧК. В том числе казнены: Лагурец и Пучко, по общему отзыву их знавших несовершеннолетние, и одна из девушек… гимназистка Пищалко… Прибавлять к этому нечего. Даже при царской власти стеснялись казнить детей, да еще «в административном порядке» без суда»[125].

Писатель сделал вывод, что «мрак уже надвинулся, а средств борьбы я не вижу», обвинив Раковского, что если раньше при его вмешательстве «удавалось кое-чего добиться», то теперь он все больше закрывает слух «перед призывами к умеренности и человечности». Получилось, что дни приезда в Полтаву Луначарского совпали со всплеском красного террора, разочарованием Короленко не только в наркоме просвещения, «бесхребетном» и показавшем себя неспособным что-либо решать, но и в «старом товарище» Раковском, следовавшем по волнам красного террора. И конечно, никакого успокоения писателя и его перехода на сторону большевиков, о чем ставил задачу перед Луначарским Ленин, не произошло и произойти не могло. Уж слишком кровавыми были новые эксперименты и поступки большевистской власти…

Потрясение нескольких дней дало себя скоро знать. Как отмечала дочь писателя, именно 11 июня (а ведь в этот день писатель и сочинял письма и вел дневник!) у Короленко собрался консилиум врачей, нашедший ухудшение его здоровья – резкое ослабление сердечной деятельности и расстройство нервной системы. Однако, преодолевая болезнь и слабость, писатель все же садится за стол, приступая к обещанным письмам. И уже 19 июня первое письмо было закончено и отправлено адресату. Затем с перерывами – 11 июля, 4 августа, 19 августа, в начале сентября, 22 сентября, в зависимости от приступов болезни и продолжавшихся «запоздалых или безуспешных ходатайств» за расстреливаемых почти что ежедневно, Короленко заканчивает все последующие письма, отсылает их в Москву и считает себя хоть немного «очистившим свою душу», несмотря на очевидность для него самого явных недостатков своих писем.

«Письма мои к Луначарскому уже закончены, хотя закончены наспех и кое-как, – писал Владимир Галактионович А.Г. Горнфельду 11 октября 1920 г. – Теперь опять как будто передышка, но возвращаться на тот же след неохота. И вышло это взгляд и нечто. Больше для собственной совести, чем для чего другого. Я передал их американскому корреспонденту (Г. Альсбергу, приезжавшему в Полтаву. – С.Д.), ничего не имею против оглашения другим способом. Луначарский говорил, что постарается их напечатать, но со времени их получения молчит. Оно и понятно. Это «взгляд и нечто», но все-таки отрицательные и довольно безнадежные. «Всякий народ заслуживает правительство, какое имеет». Мы заслужили то, которое имеем»[126].

Уже одна эта выдержка свидетельствует о том, что писатель отнюдь не собирался делать из своих писем тайны и искал любой путь к их оглашению как «открытых писем». Создается впечатление, что, почти не надеясь в глубине души на публикацию «безнадежных» писем с ответами Луначарского, он испытывал мало иллюзий относительно возможности такого результата, видя в молчании своего адресата еще одно доказательство «оторванности от жизни» и «боязни правды» со стороны того «правительства, какое имеем». Отсюда и рождалось стремление писателя дать письмам огласку, чтобы они не «провалились» в «пустоту» официального молчания.

Факты говорят о том, что уже в конце 1920 г. «Письма к Луначарскому», распространяясь в списках, были известны определенному, хотя и незначительному кругу лиц. Писатель сам посылал их своим друзьям и близким, не говоря уже о передаче их представителям печати. «Очень рад был получить Ваше письмо и узнать, что Вы ознакомились с моими письмами к Л… – сообщал Короленко своему постоянному адресату А.Г. Горнфельду всего лишь через три месяца после завершения эпистолярного цикла. – Писал, потому что не мог не написать кому-нибудь, хоть это, как я и говорю, не статьи, а докладные записки по начальству. Надо бы сжатее, энергичнее, сильнее»[127].

Хождение «Писем к Луначарскому» по рукам и желание писателя увидеть их напечатанными проливает свет на историю их публикации за границей, в Париже, уже после смерти Короленко, в