Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

и просьбы наркома. В их ли интересах было это делать? Не вызывает сомнения, что перед нами простые отговорки наркома, не желавшего вступать в невыгодную для себя и не одобренную сверху переписку.

Факт остается фактом: на свои откровенные обращения к правительству с целью возбуждения его внимания к очевидным провалам пролетарской власти Короленко так и не получил никакого ответа. И не нужно фантазировать, чтобы понять, какое удручающее впечатление это должно было на него произвести. Молчание Москвы неизбежно воспринималось писателем и как неуважение к нему лично, к его взглядам и волнениям, и как боязнь открытого спора по самым «болящим» вопросам жизни молодой республики. Позже подобным же образом молчание вынуждены были оценивать читатели писем, изданных за границей…

В 1921 г. Короленко еще надеялся, что большевики сделают тот шаг навстречу разуму, честному признанию своих ошибок, к которому писатель давно их призывал. И он был все-таки сделан под давлением обстоятельств. В НЭПе писатель не мог не увидеть частичное проявление того, за что он ратовал ранее, утверждая, что «некоторые признаки отрезвления как будто уже заметны». 6 мая того же года в письме к Н.С. Тютчеву он не без внутреннего удовлетворения заметил: «В прошлом году я написал 6 писем А.В. Луначарскому. Теперь в заявлениях Ленина вижу многое, что я тогда писал. Не приписываю это себе, но поворот несомненный»[137]. Еще 11 ноября 1920 г. Короленко советовал Раковскому, как бы предвидя содержание НЭПа: «Я считаю, что кооперация является настоящей переходной ступенью от буржуазного к социалистическому строю»[138]. А чуть позже, в мае 1921 г., Короленко писал о том, что должны сделать большевики и что они хотя и запоздало, но все-таки сделали, объявив Новую экономическую политику: «Они убили важный стимул во всякой промышленности – личную выгоду, рассчитывая (и это очень глупо!) на одни альтруистические побуждения. По-моему, только разумная комбинация того и другого может дать то, что нужно».

25 мая 1921 г. Короленко повторил ту же самую мысль: «Настоящая слепота! Только введение в значит[ельной] степени личного интереса может еще нас спасти. Но коммунизм лицемерен до мозга костей. Он уже попал в то лицемерие, которое погубило старый режим, в лицемерие официального благополучия. А это признак плохой!»[139]

Оценивая все эти высказывания Короленко, можно утверждать, что он не мог не осознавать в глубине души, что, по-видимому, многие его обращения к вождям большевиков были все-таки не совсем напрасны. Но это осознание лишь очень слабо могло скрасить трагические дни, которые продолжали витать и над Россией, и над Полтавой, и над семьей Короленко.

Удивительно, что труд заступничества за арестованных Короленко продолжал буквально до полного истощения своих тающих сил. Последнее ходатайство такого рода датируется 16 декабря 1921 г., когда до смерти писателя оставалось лишь 9 дней… И можно только согласиться со словами Т. Богданович: «Сам больной и слабеющий, он не переставал упорно и настойчиво бороться за каждую человеческую жизнь… Когда просматриваешь дневники В.Г. за 18, 19 и 20-й годы, в них поражает это же красноречивое однообразие. Это повесть непрерывного «хождения по мукам» (не из этих ли слов родилось позднее название романа А. Толстого? – С.Д.). Менялись только названия учреждений, разведка, Ч.К., контрразведка, опять Ч.К., – а по существу все та же борьба за жизнь против вражды и мести»[140].

Короленко умер 25 декабря 1921 г. Смерть писателя потрясла город, и эта новость быстро разлетелась по стране. День похорон был объявлен в Полтаве траурным. Более ста тысяч жителей города и окрестных сел, приезжих из других мест провожали в скорбный путь любимого писателя и защитника. Значение смерти писателя лучше и точнее всего было оценено, пожалуй, в некрологе, опубликованном в петроградской писательской газете: «Русская литература осиротела. Умер последний из тех, кто, стоя в ее рядах, стоял над нею… Для нас он больше, чем писатель: он был живой совестью литературы, воплощением ее достоинства, ее жизненной значительности, ее чести… Каковы бы ни были испытания, легче было жить при мысли, что где-то вблизи на нашей земле жив этот брат, живет и действует и противится злу, не пророк, не возвеститель нового завета, не отвлеченный проповедник, а деятельный и деловитый поборник правды, всегда готовый встать на ее защиту…»[141]

Короленко суждено было прожить почти 68 с половиной лет, а около 8 последних лет его жизни совпали со временем невиданных потрясений, которые выпали России, – мировая война, две революции, Гражданская война, смены властей, экономическая разруха и голод. И все эти испытания писатель пропустил через свою тревожную душу, показав, что нравственные заветы русской классической литературы не только живы, но и действенны, если стараться воплощать их в жизнь собственным примером милосердия, жертвенности и заступничества.

Могила В.Г. Короленко в Полтаве

Бюст В.Г. Короленко в Полтавском мемориальном музее писателя

Смерть Короленко отнюдь не поставила точку в истории «Писем к Луначарскому». В июле 1920 г. Ленин, без сомнения, познакомился с первым и вторым письмом Короленко к Луначарскому, которые предоставил ему сам нарком. Остальные письма, вероятнее всего (хотя на этот счет нет точных данных), были прочитаны Лениным: не мог же нарком, вступивший в переписку с писателем по поручению вождя, не переслать ему оставшиеся письма.

Кто знает, не повлиял ли Короленко на отказ Ленина от политики военного коммунизма и выработку НЭПа. Отметим, что вождь очень долго и упорно отстаивал методы военного коммунизма не только от меньшевиков и эсеров, но и многих «мягких большевиков» типа А.И. Рыкова или Г.И. Ломова (Оппокова). Даже Троцкий значительно раньше Ленина начал выступать за необходимость изменений экономической политики.

История распорядилась так, что Ленин прочитал все «Письма к Луначарскому» еще раз, и, что немаловажно, в совсем другой период. В конце февраля – начале марта 1922 г. он познакомился с 9-м томом «Современных записок», а этот том открывался публикацией писем Короленко. Естественно, что «Письма к Луначарскому» не могли не привлечь внимание Ленина. Надпись на обложке журнала: «т. Ленину» свидетельствует, что журнал был специально передан кем-то Владимиру Ильичу. Выступая перед участниками съезда металлистов 6 марта 1922 г., Ленин сказал, имея в виду напечатанную в том же номере журнала статью А.Ф. Керенского «Февраль и Октябрь»: «На днях мне пришлось прочесть статью Керенского против Чернова в парижском журнале (там этого добра очень много)…» Очень вероятно, что под «этим добром» Ленин имел в виду и письма Короленко.

Л.Б. Каменев, побывавший в Горках 13 сентября, отвечая на вопрос «Чем Владимир Ильич интересуется?», перечислил целый