Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

числе пяти расстрелянных были кроме Аронова и Миркина И.С. Браун и Н.И. Дрибный. Мельница Аронова была национализирована по постановлению Украинского бюро ВСНХ от 14 июня 1920 г. наряду с 55 другими мельницами Украины, а вдова расстрелянного Ф.С. Аронова 8 июня того же года, то есть именно в день отъезда Луначарского из Полтавы, была приговорена к пяти годам концлагеря.

Этот же эпизод в театре нарком воспроизвел в 1923 г. в следующем виде: «У Короленко было нежнейшее сердце, и я не забуду, как сморщилось его милое старческое лицо и как по нему потекли слезы, когда вдруг он стал просить меня о каком-то заведомом спекулянте-мукомоле, к тому же уже расстрелянном накануне»[116]. Нарком пообещал писателю помочь, но вскоре узнал от присутствовавшего в театре при встрече с писателем председателя губернской ЧК Иванова, что «люди эти уже расстреляны. Факт произвел, конечно, на меня тяжелое впечатление…»[117].

О том, как прошла та памятная встреча с Луначарским и как подействовал инцидент с расстрелом на Короленко, написала в своей книге дочь писателя Софья: «Не успел Луначарский уйти от нас, как к отцу прибежали с плачем родственники двух арестованных ранее полтавских мукомолов, Аронова и Миркина, они получили сведения о том, что эти бывшие владельцы мельниц приговорены к расстрелу. Отец знал, что Луначарский собирался выступить на митинге в городском театре. Он решил отправиться на митинг, чтобы увидеть наркома и просить его о заступничестве перед Чрезвычайной Комиссией за приговоренных к смертной казни.

Ф.Э. Дзержинский

Когда отец обратился к Луначарскому, то от приступа резкой боли в груди и волнения не мог удержать слез. Луначарский был искренне взволнован состоянием отца и дал ему обещание, что Аронов и Миркин не будут казнены. Успокоенный, отец поспешил домой, где его ожидали родные приговоренных.

Ночью нарком уехал. Наутро отец узнал, что Аронов и Миркин расстреляны еще до приезда Луначарского. Это известие потрясло Короленко. 11 июня собрался консилиум врачей нашедший ухудшение в состоянии отца – резкое ослабление сердечной деятельности и расстройство нервной системы»[118]. Как видим, все эти примеры заступничества писателя за невинных и обездоленных очень плохо влияли на его здоровье, и не стоит удивляться, что жить «печальнику земли Русской», как можно смело назвать мятущегося и неугомонного писателя в последний период его жизни, оставалось всего полтора года!

Приехав в Харьков, Луначарский рассказал о произошедшем инциденте давно находившемуся там с «большой группой сотрудников ВЧК для укрепления тыла Юго-Западного фронта» Ф.Э. Дзержинскому. «Он очень взволновался и заявил, – сообщал затем нарком Ленину, – что это дело не может пройти так: либо, сказал он, Иванов действительно расстрелял людей зря, и в таком случае он должен быть сам отдан под суд, либо он расстрелял их за дело, и в таком случае бумажка продкома, попавшая в руки Короленко (она свидетельствовала о невиновности расстрелянных, так же как и заявление рабочих-мукомолов. – С. Д.), является, в свою очередь, преступной бумажкой. Он затребовал при мне все это дело телефонограммой к себе и обещал рассмотреть лично»[119].

Подчеркнем здесь, что и Дзержинский, и другие вожди большевиков, вплоть до самого Ленина, прекрасно знали о всевозможных перегибах в практике красного террора, они то и дело наказывали виновных, издавали грозные инструкции, расстреливали даже иногда провинившихся, вводили отмену смертной казни, но все опять повторялось. Главное заключалось в том, что именно вожди большевиков насаждали сверху теорию оправданности любого жесточайшего красного террора против врагов революции и это провоцировало все новые и новые эксцессы и преступления. Вот и на этот раз дело Аронова и Миркина было спущено, что называется, «на тормозах» и осталось без каких-либо последствий. Оно было направлено на заключение в Центральное управление Чрезвычайной комиссии Украины, которое, будучи, естественно, незаинтересованным в огласке каких-либо незаконных действий чекистов (с тех пор сложилась традиция рассмотрения жалоб теми ведомствами, на которые жалуются), не нашло оснований для отмены решения Полтавской губчека и постановило считать приговор правильным.

Встреча с Луначарским, омраченная новыми жертвами красного террора, не принесла писателю успокоения и не вызвала большую его лояльность по отношению к советской власти, как на это надеялся Ленин, а, наоборот, лишь усугубила его возбужденное, болезненное состояние, проявлявшееся в тяжелой одышке, приступах боли в груди, бессоннице. Позднее писатель отмечал, что его «нервная система находилась в постоянном угнетении: под гнетом постоянных казней и как будто ответственности за них. Началось это с приезда в Полтаву Луначарского и эпизода за этим последовавшего. Тогда я в первый раз, вместо разумной речи, расплакался. Я чувствовал, что ходатайствую за уже погребенных»[120].

Тягостное впечатление произвела на писателя речь Луначарского на митинге в театре. В «Письмах к Луначарскому» Короленко писал: «Мне горько думать, что и вы, Анатолий Васильевич, вместо призыва к отрезвлению, напоминания о справедливости, бережного отношения к человеческой жизни, которая стала… так дешева, – в своей речи высказали как будто солидарность с этими «административными расстрелами»[121]. Однако вскоре произошел еще один неприятный инцидент: в некоторых местных газетах появилось ложное сообщение, что вместе с Луначарским «во время его приезда в Полтаву» выступил на митинге и «тов. Короленко», а газета «Укроста», согласно дневнику писателя от 11 июня, поместила заметку, что после речи Луначарского к нему подошел Короленко и сказал следующее: «Я знал, что Советская власть сильна. Прослушав Вашу речь, я еще убедился в этом».

Писателю пришлось официально опровергать все эти известия и написать в «Укроста» специальное опровержение. В нем писатель просил сообщить читателям газеты, что он пришел на митинг только для того, чтобы «ходатайствовать перед властями о нескольких жизнях», и точно изложить его слова, сказанные Луначарскому, а не публике «по закрытии занавеса»: «Я прослушал всю его речь. Она проникнута уверенностью в силе. Но силе свойственна справедливость и великодушие, а не жестокость. Докажите же в этом случае, что Вы действительно чувствуете себя сильными; пусть Ваш приезд ознаменуется не актом мести, а актом милосердия»[122].

Однако газета побоялась опубликовать даже это небольшое опровержение, ограничившись сообщением в номере от 11 июня, что в слова Короленко, обращенные к Луначарскому, «вкралась неточность»: «Обращение В.Г. Короленко к т. Луначарскому носило частный характер и не касалось политических вопросов». Писатель по этому поводу оставил в дневнике 12 июня такую печальную запись: «Предпочли, значит, признаться в полнейшей выдумке всего разговора, чем сообщить о казни и моем ходатайстве. Почему нет смелости признаться в этом?.. По-видимому, они сознали, что в этом есть «ошибка»… Очевидно, казнь вызвана не действительным нарушением и злостной спекуляцией, а только очень