Пасечник - Дмитрий Николаевич Матвеев

быстро Ивану не хотелось, зато хотелось подумать. И так уж выходило, что лучше всего думалось ему в дороге. Негромко тарахтит движок, поскрипывает кузов, хрустят под колёсами мелкие камушки, и мысли сами собой текут в нужном направлении.

Как много вдруг оказалось у него врагов. И каждый хочет не просто навредить, а непременно убить. Кто? Можно посчитать. Жаждущий графской короны Федюнин, неизвестный пока главарь медовой мафии, мутный помещик Горбунов, больше смахивающий на бандита и еще некто неизвестный, жахнувший по пасеке артефактом.

На медовых королей можно натравить господина Бахметьева. Наверняка у него найдётся способ приструнить слишком жадных деятелей. На Федюнина — чиновников поместного приказа. Но не здешних, а столичных. Здешние-то наверняка прикормлены. По Горбунову давно плачет разбойный приказ. А вот что за неизвестный? Из-за чего взъелся на скромного помещика и что хочет получить? Додумать мысль Иван не успел. Огонек, поселившийся в груди, вдруг тревожно полыхнул.

Интуиции Терентьев привык доверять. Если есть ощущение опасности, то не стоит лезть на рожон. Он остановил мотороллер на обочине, заглушил мотор. Огляделся, прислушался: тихо. Даже слишком тихо. И эта тишина была особенно подозрительна.

Вдоль дороги тянулась лесополоса. За ней — поля, покосы. Но лес, пусть и пяти метров шириной, оставался лесом. Травы, кусты, стоило прислушаться, зашептали:

— Ведун! Ведун!

Деревья, как более сознательные, шелестели пожелтелыми листьями:

— Там! Враг там!

И махали ветвями вперёд, в сторону крутого поворота.

Бесшумно ходить по лесу Терентьев тренировался совсем недавно, буквально третьего дня. Настроился, вошел в режим, прочувствовал пространство и потихоньку двинулся вперёд. Сделал шаг, прислушался, потянулся вперёд, насколько достают обострившиеся чувства. Никого не обнаружил и шагнул ещё. И ещё. И ещё. Пока, в конце концов, не уловил впереди, в полусотне метров, размеренное дыхание человека.

Человек стоял за деревом у дороги, приготовив арбалет. Позиция была выбрана идеально: прямой выстрел, легко целиться, трудно промахиваться. Неподалёку, прислоненный к дереву, стоял мотоцикл. Стрелка Иван узнал сразу: один из уцелевших Горбуновичей. Егерь зашел сзади, задержал дыхание, сделал два шага вперёд и приголубил убийцу кулаком по темечку. Тот почти бесшумно сложился у своего укрытия. Больше в лесу никого постороннего не ощущалось, да и чувство тревоги тут же успокоилось.

Человека надо было допросить. Но прежде, чем начать задавать вопросы, егерь расстегнул на нём тёплую куртку и плотную фланелевую рубашку. На груди против сердца красовались уже знакомые руны: человек под клятвой.

Тут было о чём подумать. С одной стороны, человек оказался подневольным. Велит хозяин, и он пойдёт выполнять распоряжение, хочет того или нет. С другой стороны, у мужика есть приказ. И он будет раз за разом пытаться его выполнить. И вполне вероятно, что ему однажды это удастся. Вот и дилемма: пожалеешь чужого слугу — подставишь себя и, возможно, близких. Жертвовать своими людьми за чужого Иван был не готов. А потому быстро и безболезненно свернул мужику шею. Собрал у него из карманов, что было ценного, кинул арбалет в свой рюкзак, вернулся к мотороллеру и поехал дальше.

* * *

Как и предсказывал Бахметьев, деревня была на месте. И люди в ней были на месте. А прямо от начала центральной улицы виднелся стандартный помещичий дом. Примерно такого же фасона, что и у Повилихиных, только чуть поцелее. По крайней мере, крыша была на месте, и окна целы. И дорога к нему не успела зарасти.

На звук мотора из флигеля выглянул относительно бодрый дед. Увидал Ивана, бросил дубинку, которой было вооружился, и рванул к воротам, насколько мог быстро. Правда, со скоростью выходило так себе: дед изрядно прихрамывал. Доковылял, взглянул на Терентьева, ахнул:

— Батюшки светы, Иван Силантьич! А мы уж и не надеялись.

И, прослезившись, кинулся отпирать.

Получасом спустя Иван со своим тёзкой сидели за самоваром. Дед Иван кинулся было за бутылкой казёнки, но Терентьев наотрез отказался: не любил хмельного. Тогда дед, кряхтя, спустился в погреб, долго перебирал банки на полках и, в конце концов, добыл одну. Обтёр чистой тряпицей и с гордостью выставил на стол.

— Вот, земляника. Духмяная — страсть. Старуха моя нынче собирала. Да только захворала с утра, спина у неё не гнётся. Радикулит проклятый вконец замучал. Так прихватило Аглаюшку, что ни чихнуть, ни… — дед покосился на дверь в соседнюю комнату, — ни охнуть. Лежит, скрючившись, шерстяной кофтой поясницу обмотала. Ей бы пчелиного яду, так ведь осень. Где сейчас пчёлок найдешь!

Иван поглядел на старика, указал на полку:

— Дай-ка мне во-он ту плошку.

Отложил в посудину немного варенья, побормотал над ним, стараясь делать это незаметно, да велел:

— Снеси супружнице своей чаю стакан, да вот это варенье. Пусть выпьет за моё здоровье.

Дед Иван пожал плечами, но перечить не стал. Удалился в соседнюю комнату и спустя минуту вернулся. Достал блюдце колотого сахара, миску сушек, нацедил чаю дорогому гостю, да и себя не забыл. И едва отхлебнул глоток, как дверь соседней комнаты распахнулась настежь, и в проёме воздвиглась могучая фигура бабки Аглаи.

Дед от неожиданности прыснул чаем, залив стенку напротив и лишь по чистой случайности промазав мимо Терентьева. Вскочил, собираясь дать стрекача, но Аглая на это даже внимания не обратила. Поклонилась земно егерю:

— Спасибо, благодетель. Я уже чуть на стенку не лезла — так нынче завернуло. Кабы не ты — не знаю, что делать бы стала.

Дед Иван от этой картины опешил настолько, что едва мимо лавки не плюхнулся. И не столько тому подивился, что безнадёжно больная бабка спустя пять минут чуть не пополам в поясе сгибается, сколько от того, что подобные почести оказывает. На его памяти зловредная старуха не то, что до земли, в пояс ни разу не поклонилась. Максимум — кивнёт важно.

Едва бабка поднялась, так сразу всё зашуршало, забурлило. Стол в единый миг оказался накрыт белой вышитой скатертью. Сахар с треснутого глиняного блюдца переместился в нарядную фарфоровую сахарницу. Двухнедельной давности сушки бесследно исчезли, а вместо них появились пироги, сладкая почти свежая сдоба, пряники, даже маленькая розетка с мёдом.

— Ты прости, Иван Силантьевич, — заявила Аглая, усаживаясь за стол с чаем и наговоренным вареньем, — оскудели мы нынче. Как родители твои, светлая им память, в домовину легли, так и пошло всё наперекосяк. Последнюю неделю и про тебя слухи пошли — будто сгинул ни за что, ни про что. А тут ещё начали приходить всякие. То Федюнин явится, давай хозяйство будто своё осматривать, то Горбуновы припрутся