Дед в режиме хардкор - Евгений Валерьевич Решетов

Перепуганные голуби взлетели с тротуара и уселись на черепичные крыши пятиэтажных домов.

— Вы отказываетесь, Зверев? Зря. Жизнь ничему вас не научила, — покачал он головой и следом заявил: — А ведь вы разрушили бесценный храм в Лабиринте, статую…

— Не благодарите. Я сделал это от чистого сердца.

— Империя потеряла невероятный источник знаний. Князю это не понравится, — раздвинул губы в холодной полуулыбке Шмидт, взяв со стола свиток из тонкой кожи.

Он принялся крутить его в пальцах, мимолётом рассматривая, дабы показать, что разговор со мной начал его утомлять.

— Вы мастер выворачивать факты, Шмидт. Даже восхищение берёт. Вы ведь и сами понимаете, что в разрушении храма никто не виноват. Так легли карты, — философски пожал я плечами и глянул на двадцатисантиметровую фигурку пузатого йети. — Но мы вернулись не с пустыми руками. Князю понравятся эти «сувениры». Учёные смогут изучить их.

— Половина из этих вещей — хлам, — сморщил нос Шмидт, брезгливо взяв в руки фигурку йети, испещрённую трещинами. — Конкретно этот уродец не имеет никакой ценности. Вы бы могли прихватить что-то более интересное.

— Ох, простите великодушно. Мне некогда было выбирать. Я, знаете ли, спасал свою жизнь. И ничего это не уродец. Я бы такого в спальне поставил на память.

Шмидт криво усмехнулся, почесал висок и иронично проронил, придвинув ко мне пузатую фигурку:

— Меняю этот выдающийся образчик искусства на честный рассказ о том, как вы спасли своих коллег. Да плюс вспомните о Барсове. Он клялся, что его сотрудники все мне расскажут, а вы один из них… пока, по крайней мере.

— Видимо, я не могу отказаться от такой выгодной сделки, просто не имею права подвести полковника, — мрачно вздохнул я и с вымученной иронией добавил: — Что ж, слушайте историю о почти древнегреческом герое, способном выжить там, где другие не могут, как бабка с пенсией в семь тысяч.

Карьерист довольно заулыбался. В его глазах промелькнула сладкая мысль, что он всё-таки прогнул меня, добился рассказа.

А я кашлянул в кулак, помассировал занывшую шею и поведал о своих приключениях. Не рассказал лишь о чёрном шаре и применении «вселения». Зато выложил все свои наблюдения о паразитах Павлова.

Шмидт внимательно выслушал меня, не спуская взгляда с моего лица, будто искал на нём признаки лжи. Но не распознал оные и задумчиво произнёс, потирая подбородок двумя пальцами:

— Выходит, многое зависит от ранга того существа, в которое влез паразит? И интеллект, и сила, и живучесть? Откуда же они пришли? Из того прохода, что висел возле статуи? Но почему паразиты появились именно сейчас? Они были заперты в храме, а оползень открыл им путь на свободу?

— Да пёс его знает.

— Мне кажется, вы что-то недоговариваете, — сощурил глаза Шмидт, резко подавшись ко мне, словно атаковал.

Его взгляд так и впился в меня, как ржавый скальпель, пытающийся вскрыть черепную коробку и добраться до моих мыслей.

Напряжение разлилось по салону, отдаваясь покалыванием в пальцах. И даже воркование голубей на крыше микроавтобуса будто стало глуше.

— Не в моих интересах что-то утаивать, — спокойно проговорил я, глядя прямо в глаза Шмидту.

Но на самом деле я утаивал, ещё как утаивал! Мой мозг уже нарисовал примерную картину того, как всё это дерьмо закрутилось.

Внезапно в дверь микроавтобуса постучали и раздался виноватый мужской голос:

— Господин Шмидт, простите, что отвлекаю, но надо ехать. Князь ждёт нас.

— Что ж, Зверев, на этом всё, но мы ещё увидимся, — многозначительно подмигнул он и откинулся на спинку сиденья. — А пока от имени князя благодарю за службу.

— Вот ради таких слов я и живу, — иронично выдал я и вышел из микроавтобуса.

На тротуаре стояла парочка прихвостней Шмидта, и специально для них он язвительно сказал:

— Ваш рассказ о миссии в Лабиринте мне очень понравился, хоть он и оказался слегка затянут. Но я рад, что мы нашли общий язык и вы вспомнили… где ваше место. Кстати, вы забыли вашу награду.

Усач улыбался как довольный кот, обожравшийся сметаны, а его правая рука протягивала мне фигурку йети.

Я небрежно взял её и сказал:

— Моё место там, где я нужен людям, а не там, где мне пытаются указывать те, кто считает себя выше других.

Моя отповедь задела Шмидта. Он враз надулся и громко задышал, но не успел придумать достойного ответа, так как я пошёл прочь, а кричать вслед — признак дурного воспитания. Потому последнее слово всё же осталось за мной. Да и не только слово…

Свернув за угол, я двумя ладонями надавил на фигурку йети. Та сразу же рассыпалась на несколько кусков. Прежде их скрепляла очень липкая, как клей, смола хитрого дерева, растущего в локации, где обитали паразиты.

— А вот и ты моя прелесть, — улыбнулся я, глядя на чёрный шар, обмотанный кусками разорванной кожаной перчатки с прилипшими кусочками фигурки.

Эх, каких же трудов мне стоило на морозе втайне от спутников склеить фигурку вокруг черныша! Я ещё в Лабиринте придумал, как незаметно вынести его из башенки.

И как же я волновался, что моя поделка развалится в руках карьериста или его прихвостней! Благо всё обошлось. Идиот Шмидт сам вручил мне ценнейший артефакт, сделав ровно то, что мной и задумывалось. И теперь я с довольной улыбкой осторожно сунул чёрный шар в карман.

Глава 15

Харлей быстро домчал меня до Васильевского острова. Я загнал его в гараж и вошёл в особняк Зверевых с мыслью, что чёрный шар надо бы сунуть в сейф, а потом хорошенечко поспать, а то моё тело сегодня прошло все круги Ада.

Однако мой чёткий план дал сбой, когда ноздрей коснулся дивный запах, плывущий с кухни. Прасковья жарила блины!

Тут же перед мысленным взором встала картина, как я шестилетний сижу на кухне на табуретки, нетерпеливо дёргаю ногой и смотрю на мать. Та возле плиты жарит блины на чугунной сковороде, а в окно заглядывают лучи тёплого полуденного солнца. В них танцуют пылинки, а банка открытого вишнёвого варенья дразнит меня сладким ароматом.

Мои сухие губы тронула ностальгическая улыбка. Я уже давно стал старше матери. Ей не удалось прожить столько лет. Для меня она навсегда осталась молодой и прекрасной.

Сглотнув вставший в горле ком, я несильно шлёпнул себя по щеке и отправился на кухню.

Прасковья и