Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

народы мира как сограждане в космическом городе Бога; человек как «священное» – эти темы могли быть и были легко адаптированы к христианским концепциям. Стоики и христиане находили разные способы их анализа, но в целом они склонны были отвергать представления о сущностном различии между людьми. Цицерон был красноречив, когда рассуждал на эту тему в хорошо известном пассаже из своего трактата «О законах»: «Каково бы ни было определение, даваемое человеку, оно одно действительно по отношению ко всем людям». Он признавал, что люди различаются по тому, какое применение они себе находят и чему им удается научиться. Но наличие разума является общим для всех. «Между людьми никакого различия нет, – утверждал он, – и ни в одном народе не найдется человека, который, избрав своей руководительницей природу, не смог бы достичь доблести»12.

В этом смысле люди созданы равными. Это представление стоиков было общепринятым, и его с готовностью распространяли на порабощенных, чей статус и идентичность в римском мире не были привязаны к таким признакам, как этническая принадлежность или цвет кожи, как это было в более поздних фикциях о расе. В античном мире рабы могли быть разными, но часто это были просто мужчины и женщины, захваченные в плен на войне, – римляне знали, что такая участь может постигнуть любого. В то время как Аристотель утверждал, что рабы неполноценны по своей природе – неравны по рождению и поэтому принципиально отличаются от свободных людей, – стоики утверждали, что очевидные различия между людьми, будь то римляне или варвары, свободные или рабы, являются приобретенными, а не врожденными. «Заблуждается тот, кто полагает, что порабощение простирается на всего человека», – отмечал Сенека. Судьба может отдать в руки господина тело человека, но не его разум. Эпиктет, один из величайших философов-стоиков времен императорского Рима, сам был бывшим рабом. Его существование как таковое привлекало внимание к тому факту, что между свободными и подневольными нет сущностных различий13.

Прославленный учитель Эпиктета, стоик I века Гай Музоний Руф, распространил это представление и на женщин. Он утверждал, что они обладают тем же разумом и теми же добродетелями, что и мужчины. Руф, «римский Сократ», был одним из первых сторонников права на образование для женщин. Среди его немногих сохранившихся работ имеются эссе «О том, что и женщинам следует заниматься философией», а также «О том, следует ли воспитывать дочерей так же, как сыновей». На оба вопроса он ответил однозначным «да»14.

Таким образом, утверждения стоиков о равных человеческих способностях могли иметь освободительный потенциал, причем буквально – в тех случаях, когда они использовались для обоснования освобождения порабощенных. Однако чаще всего – и это очень важно – такие утверждения вполне уживались с иерархическими реалиями Рима. Будь то республика или принципат, римский мир был сильно стратифицированным пространством. В самом начале истории Рима простые люди предпринимали попытки сформировать город по греческой модели демократического полиса, однако они по большей части потерпели неудачу. Борьба продолжалась – между плебеями и патрициями, популярами и оптиматами, подданными и гражданами, порабощенными и свободными. Но мало кто оспаривал тот, по-видимому, непреложный факт, что неравенство самых разных видов было базовой человеческой нормой.

Признание этого не было лишь следствием лицемерия или нерешительности – неспособности жить по своим убеждениям или полностью совместить теорию с практикой. Напротив, стоические утверждения о природном равенстве полностью согласовывались с признанием социальных различий. Стоики делали сильный акцент на долге и необходимости принять свою судьбу в мире. У всех нас есть свои роли, и эти роли неизбежно отличаются друг от друга, как части тела отличаются от целого. И хотя некоторые действия могут быть сочтены ниже человеческого достоинства – например, Эпиктет спорит о том, правильно ли рабу держать ночной горшок своего хозяина, – тем не менее огромное неравенство (между богатыми и бедными, свободными и порабощенными, знатными и простыми, гражданами и подданными, мужчинами и женщинами) воспринималось как нечто само собой разумеющееся15.

В качестве поучительного примера можно привести Цицерона. «Новый человек» (novus homo) муниципального и не слишком знатного происхождения (из всадников), в олигархической Римской республике он стал владевшим обширными землями магнатом, влиятельным сенатором-рабовладельцем, удобно устроившимся в сердце правящего класса. Его имущество в лучшие времена оценивалось в 13 миллионов сестерциев, чего было достаточно, чтобы кормить 25 тысяч семей в течение года. Вопреки своим красноречивым утверждениям о равных способностях людей и риторическим изыскам в защиту римского народа, он не гнушался поносить низшие слои населения – vulgus или multitude, покрытые позором (ignominia) и бесчестием (ignobilitas). Весьма показательно, что слово, которое Цицерон и его современники чаще всего использовали для обозначения низших классов – faeces, «отбросы», дословно означает «дерьмо» (фекалии)16.

Сенека, будучи личным советником римского императора Нерона столетие спустя, также владел огромным богатством, привилегиями и властью и выступал в их защиту. И хотя как Цицерон, так и Сенека потеряли свои жизни и поместья, противостоя хищничеству тиранов, важно то, что ни один из них не видел противоречия между своими философскими убеждениями и бесконечными градациями римской иерархии или суровыми реалиями социальных различий. Неравенство было просто образом существования римского мира.

Действительно, в устах Цицерона утверждения о равенстве стали основой для нового оправдания неравенства. Если все, как утверждали стоики, обладают равным потенциалом разума и добродетели, но лишь некоторые разумны и добродетельны, то в неспособности быть таковыми предположительно виноваты сами люди. Просто некоторые культивировали свой потенциал более эффективно, чем другие, используя свой разум, упорство и волю для достижения большего эффекта. Такой образ мышления открывал двери для утверждений о «естественной аристократии», аристократии реальных заслуг, в противовес аристократии титулов, рождения и крови. Эта якобы меритократическая защита социальных различий оказалась особенно привлекательной в XVIII веке для американских отцов-основателей, которые обратились за поддержкой к самому Цицерону Как выразился Цицерон, «сама природа устроила так, что… люди, превосходящие других своей доблестью и мужеством, должны главенствовать над более слабыми». Социальные различия, по его мнению, зависят не столько от рождения, сколько от того, что индивиды делали в своей жизни. Из этого следует, что власть и успех, равно как и нищета и унижения, всегда заслужены17.

В ближайшем будущем христиане будут реже прибегать к таким аргументам, чем их потомки спустя многие века. Тем не менее стоическая способность видеть единство в различиях, примиряя равенство с неравенством и предлагая одно как предпосылку другого, – это тот ход, который христиане присвоят себе. Для этого они обратятся к другому влиятельному источнику: римскому праву (ius)18.

Римское право, по словам его ведущего историка, само по себе