Брак и семья в средние века - Фрэнсис Гис

семьи свидетельствует явление, впервые в истории появившееся в документах того времени — фамилия или патроним, передаваемый по отцовской линии. Это явление было абсолютно новым, почти не имеющим сходства ни со сложной римской системой именования лица, ни с системой именования в раннее Средневековье, в соответствии с которой индивид обозначался только личным именем, избранным из короткого списка родовых имен[379]. На основе этой системы ранние короли-Капетинги звались либо Гуго, либо Роберами на протяжении шести поколений; графы Анжуйские носили имена Жофре или Фульк; все графы Тоннерра — Мило или Ги; графы Невера — Ландрик или Бодо. Графы Пуату использовали имена Раннульф или Эбло, но, придя к власти в Аквитании, они отказались от них ради имени Гийом, которое носили предки герцогов Аквитанских[380].

Документы Маконнэ до 1000-го года не приводят фамилий. На протяжении следующих 35 лет появляется несколько фамильных имен, число которых увеличивается на протяжении XI в. Фамилии черпались из трех основных источников: описательных прозвищ или эпитетов, первоначально данных индивиду, а затем закрепившихся как обозначение его семьи (например, семья Gros, владевшая замком Укселль, получила фамилию от слова gros «большой»); наименования самих замков (Монмерль, Сеннесе); наименования основного поместья семьи (Мерцэ). В конце концов именно последний источник стал универсальным, и фамилии и титулы знати образовывались от наименования главного поместья семьи. Не все знатные семьи имели замки, но все владели поместьями[381].

В то же время сократилось количество личных имен, используемых знатью. В Маконнэ появляются многочисленные Гуго, Бернары, Жоссераны, Жоффре и Хумберты; эти имена заимствованы у знатных семей, живших по соседству, и предполагают родственные с ними связи. Было воспринято несколько имен эпических героев (Жиральд, Роланд, Оливье) и несколько имен новозаветных персонажей (Петр, Стефан)[382]. Историк К. Ф. Вернер отмечает, что в Германии варианты известного библейского имени Иоанн (Иоганн, Ганс, Иван, Жан), почти не встречающегося к северу от Альп до X в., стали настолько распространены в позднее Средневековье, что его носили сотни исторических лиц. Точно так же, имена Генрих и Конрад, использовавшиеся в IX–X вв. только в двух королевских династиях Германии, стали настолько популярны, что их уменьшительные формы Hinz и Kunz вошли в поговорку как выражение обыденности, неиндивидуализированности лица (ср. английское «Тош, Dick, and Напу» или русское «Иванов, Петров, Сидоров»)[383].

Сходный процесс, хотя и немного позже, происходил, как выяснила К. Бушар, в Оксерре, к юго-востоку от Парижа на границе с Бургундией. В X–XI вв. владельцы Сейнелэ определяли себя только личными христианскими именами, варьируя два антропонима, Девало и Даймберт, от отца к сыну. Даже когда их начали называть Девало де Сейнелэ или Даймберт де Сейнелэ, вторая часть денотата не была ни единственной возможной, ни семейной. Рядовые рыцари из гарнизона замка также обозначали себя с помощью наименования замка, что отражено в документах, упоминающих Сало де Сейнелэ, который, унаследовав собственное имение, стал Сало де Буильи. Братья кастеляна, как и гарнизонные рыцари, могли использовать обозначение «де Сейнелэ», пока они жили в замке, но, изменив место жительства, они принимали имя нового господина; так, Стефан де Сейнелэ женился на наследнице Пьер-Пертуи и с тех пор был известен как Стефан де Пьер-Пертуи. Настоящей фамилией обозначение «де Сейнелэ» стало не ранее XII в.[384]

В большинстве областей прослеживается сходный принцип распространения фамилий — сверху вниз: сначала фамилии получают крупные магнаты, затем кастеляны и, наконец, низшая знать. В Баварии, как установил В. Штёрмер, первыми приняли фамилии кастеляны, а затем низшая знать; крупных же магнатов знали достаточно хорошо и дополнительное средство для их идентификации не требовалось[385].

Изменения в динамике семьи имели результатом не только появление новых правил наследования и фамилий, но и существенное перераспределение власти внутри семьи. Morgengabe, древнегерманский «утренний дар» мужа невесте, вышел из употребления, вдовья часть — ранее прямая передача имущества от мужа жене — теперь ограничилась пожизненным пользованием, получаемым только после смерти мужа, и при отсутствии детей возвращалась в семью мужа. Жена не могла больше передать детям от второго брака земли, полученные в качестве вдовьей части после смерти первого мужа. Напротив, полученное от родителей приданое возродилось вновь после периода забвения, как часть семейного владения, наследуемого мужем и детьми. Жена сохраняла некоторые права на земли, которые она унаследовала до брака, но она не могла продать их без согласия мужа. Одним словом, земельные владения мужа и жены становились общей собственностью, но находящейся под управлением мужа и служащей его выгоде и выгоде сына-наследника.

Перемена в имущественном статусе жены согласовывалась с новой идеологией целостности поместья, которое теперь передавалось от одного поколения к другому по мужской линии. Семейное земельное владение и власть мужчины над ним объединились и по функции, и по имени; другие члены семьи занимали вспомогательное или подчиненное положение. Тем самым сыновья, не являвшиеся наследниками, стали жертвами второй радикальной перемены: вместо того, чтобы получить свободу в молодости благодаря выделению их части патримонии, они получали постоянный доход только, если оставляли мирскую жизнь. Если же они уходили из дома по другим причинам, то уходили с пустыми руками. Сын, женившийся при жизни родителей, не мог основать новое домохозяйство и был вынужден приводить жену в родительский дом. Выделенная ей вдовья часть оставалась общим владением, к которому добавлялось приданое[386].

Наконец, третьим изменением было заметное сокращение посмертных даров церкви. Даже если дарение было сделано, земля могла оставаться частью семейной патримонии: церковь, как овдовевшая невестка, получала лишь свою часть дохода[387].

Ослабление власти короля и графа вернуло семье ту функцию, которая была утрачена несколько веков назад: функцию защиты своих членов. Следствием этого стало возвращение прежнего значения узам кровного родства за пределами супружеской семьи. В документах X в. из Маконнэ в качестве свидетелей называется мало членов семьи; в актах же первой половине XI в. фигурирует все больше братьев, дядей, племянников, двоюродных братьев; после 1050 г. они присутствуют всегда и к ним присоединяются более отдаленные родственники[388]. Ж. Дюби рисует семейные советы, собиравшиеся время от времени, чтобы обсудить различные вопросы, причем члены семьи, жившие далеко, присылали своих представителей и даже монахов, которые отреклись от мира. Родственники пострадавшего человека приходили ему на помощь, предлагая себя в качестве мстителей, заложников на время суда или гарантов соглашения[389]. По словам К. Бушар, кровные родственники по мужской линии, consanguinei, «вместе сражались, вместе делали дары благочестия, помогали друг другу в светской и в церковной жизни, вместе они и погребались»[390].

Степень успеха семейной революции была различной в