Брак и семья в средние века - Фрэнсис Гис

Этого было достаточно. По мнению Петра Ломбардца не требовалось никаких церковных формальностей, никаких ритуальных действий: только недвусмысленное заявление. Благословение — это хорошо, приданое и дары имеют ценность, но непреложны только «слова о настоящем»[410].

На протяжении нескольких десятилетий как Грациан, так и Петр Ломбардец имели своих сторонников (Грациан по преимуществу в Италии, Петр — во Франции), которые не могли придти к окончательному решению. Наконец папа Александр III (понтификат в 1159–1181 гг.) сформулировал нечто вроде компромисса замедленного действия. Во-первых, подтвердив нерасторжимость брака, он признал «слова о настоящем» Петра Ломбардца сущностью брака при минимальном возрасте жениха — 14 лет, невесты — 12 лет. Но немного позднее он по существу принял большинство положений Грациана, заявив, что «слова о будущем», данные уже в возрасте 7 лет, также создают действительные брачные узы, если за ними последовало физическое подтверждение. Тем самым церковь официально приняла два различных способа заключения брака[411].

Однако, более важным, чем эта путаница, было общее согласие. М. М. Шиэн пишет о брачных доктринах, принятых Грацианом, Петром Ломбардцем и папством: «Кажется мало вероятным, что и [в XX в.] осознаны все последствия этих решений XII в.»[412].

Тем временем другие французские король и королева вновь подняли вопрос о родственных связях, начав новое дело о королевском разводе. Людовик VII (правил в 1137–1180 гг.) и Элеанора Аквитанская, прожив 15 лет в браке, который был благословлен только дочерьми, и надоев друг другу, обнаружили, что они состоят в родстве четвертой и пятой степени, которое ранее было упущено из виду. В ужасе отшатнувшись друг от друга, они твердо отказались от примирения, предложенного папой Евгением III, и с помощью их собственного и дружески настроенного архиепископа Сана собрали церковный собор, чтобы санкционировать развод. Элеанора немедленно вышла замуж за Генриха II Английского, забрав с собой Аквитанию как свою унаследованную собственность и создав тем самым знаменитую «Анжуйскую империю» по обе стороны Ла-Манша. Так, столь неустанно насаждаемая церковью и столь безрассудно расширяемая до неразумных пределов экзогамия породила политическое событие, которое было окончательно исчерпано только двумя столетиями войны[413].

Примеру Людовика и Элеаноры немедленно последовали другие. Установление или создание генеалогий — причем свидетелей и документы можно было легко купить — обеспечило работой целую армию законников и писцов. Дело, которое явилось последней соломинкрй, касалось еще одного французского короля, великого Филиппа Августа (правил в 1180–1223 гг.). Отказ от второй жены, Ингеборг Датской, по капризу, на следующее утро после свадьбы, вызвал конфликт сначала с папой Целестином III, а затем с грозным Иннокентием III.

Последовал 20-летний спор, который закончился только после случайной смерти третьей жены Филиппа и рождения внука-наследника[414]. Но всем уже было довольно седьмой степени родства, которая вызывала неприятности не только в высших кругах, но и в низших слоях населения. Созванный Иннокентием в 1215 г. для решения массы вопросов, IV Латеранский собор суммарно снизил степень родства, не допускающую брак, с семи обратно до четырех, положив тем самым конец одной из самых странных страниц в долгой истории табуирования инцеста. Собор также призвал к одариванию невест и публичным, в церкви, свадьбам с объявлением согласия обеих сторон и оглашением. Последнее было обычаем, имевшим распространение в Северной Франции и в Англии. Священник зачитывал объявление о предстоящей свадьбе в церкви в воскресенья или праздники, и предполагалось, что прихожане сообщат ему, если есть какие-то препятствия к браку, например, предшествующее данному соглашение одной из сторон. Подобная публичность делала тайный брак невозможным, но собор и так почти запретил тайные браки. По вопросу же о моногамном конкубинате собор не произнес ни слова и оставил моральную и юридическую головоломку, которая раздражала специалистов по каноническому праву и церковные суды еще триста лет[415].

Младшие сыновья: бродяги-аристократы

Задача составителей генеалогий, которые нередко сами были членами тех семей, чью родовое древо они исследовали, часто была преисполнена трудностей и даже неудобств. Если какой-либо принц или аристократ хотел, чтобы генеалог нашел родственные связи, чтобы обосновать развод, то сделанные открытия часто заставляли его в ужасе отступать. Генеалог Сибото IV, графа Фалькенштейна (Южная Бавария), проследил предков родителей графа на два поколения по мужской линии, но скромно опустил тот факт, что они происходили от общего прадеда[416].

Тем не менее, если об одних предках аристократов XII столетия требовалось умолчать в составляемых документах, то другие создавали серьезную проблему своим отсутствием. Генеалог большой графской или княжеской семьи мог проследить род по мужской линии вплоть до IX в., нанятый же кастеляном не мог опуститься ниже, чем в X в., а в случае простого рыцаря — редко ниже рубежа XI–XII вв., но вне зависимости от того, насколько глубоко можно было восстановить линию родства на законных основаниях, в какой-то момент исследователь натыкался на глухую стену[417]. Современные ученые заполнили некоторые из этих лакун, зачастую с любопытными результатами: аристократ XII в. имел более знатных предков, чем он сам подозревал, обычно из-за брака между удачливым искателем приключений и принцессой или наследницей большой семьи с избытком дочерей[418]. Но сколь ни подходящей была собранная генеалогом XII в. информация, она не могла разрешить его трудности. Ему был необходим предок-мужчина, открывавший его генеалогическую конструкцию[419].

Он нашел решение, которое повторяется из генеалогии в генеалогию, — вымысел. Графы Фландрские, создатели одной из первых генеалогий в X в., перестроили свое родовое древо в XII в., чтобы восполнить недостаток ранних предков по мужской линии. Был создан — из ничего — непрерывный ряд новых предков. К услугам столь же изобретательных писцов прибегали и другие представители знати, фабриковавшие в первую очередь прародителя, отца-основателя знатного рода. Повторяемая вновь и вновь, эта фигура оставалась всегда одной и той же: успешный искатель приключений, идеализированный и стилизованный под популярного литературного героя XII в. — героического странствующего рыцаря[420].

Этот образ, разработанный и отточенный в поэзии трубадуров, в поэмах Артуровского цикла, в героикоэпических «песнях о деяниях», основывался на реальных прототипах, которых поэты видели в жизни. Правда, обычно эти прототипы требовали некоторой чистки, прежде чем их можно было представить в балладах и эпосе, но по праву рождения они обладали тремя важнейшими качествами: они были отважны, готовы к приключениям и обучены владеть оружием. Они были младшими сыновьями знати, лишенными прав примогенитурой. В Англии их даже не причисляли к знати; на континенте их формальная принадлежность к знати вызывала насмешки из-за отсутствия у них