Метаноя - Иеромонах Тихон (Невидимов)

решил провести эксперимент, который назвал для себя ”аскеза ума”. В споре, когда меня распирало от желания высказать ”истину”, я замолкал первым... Когда я был уверен, что знаю ответ за другого человека, я задавал вопрос вместо того, чтобы давать оценку... Я начал молиться перед чтением Священного Писания не ”дай мне понять”, а ”дай мне принять”, и читал не глазами богослова, а ушами мытаря...

Это было мучительно. Я чувствовал, как глупею в глазах окружающих. Коллеги, привыкшие к моим блистательным анализам, начали считать меня... простым. Иногда я срывался, наверстывал упущенное, выдавал тирады, а потом чувствовал такое опустошение, будто меня выпотрошили.

Самым трудным было отказаться от права судить. Ведь именно в суждениях я чувствовал себя живым. Мой ум питался чужими ошибками, как вампир кровью.

...Однажды вечером ко мне пришел человек, которого я раньше недолюбливал за его, как мне казалось, примитивное мышление. У него случилось горе. Я открыл рот, чтобы выдать спасительную формулировку из книг, которые прочел. Но вдруг я вспомнил: ”задай вопрос”. Я спросил: ”Тебе больно?”

Он заплакал. А я не нашел ничего умнее, чем просто сидеть рядом и молчать. Внутри меня бушевал ураган: ”Ты должен сказать что-то важное, ты же мудрый, ты же все знаешь!” Но я сдерживался. Я мысленно повторял: ”Господи, я не знаю, что нужно этому человеку. Ты – знаешь”.

Мы сидели так, наверное, минут сорок. Когда он ушел, я вдруг осознал, что не устал. Обычно после ”умной” помощи я чувствовал себя выжатым, потому что давал людям свой интеллект, а не себя. Сейчас же я был спокоен. На следующее утро этот человек прислал мне сообщение: ”Спасибо, что ты просто был рядом. Это помогло больше, чем все советы”.

В тот момент меня посетила простая, почти банальная мысль, но она стала для меня откровением: мудрость – это не знание, что сказать, а способность присутствовать, когда сказать нечего.

...Смиренный ум – это ум, который всегда пребывает во Христе. Я понял, что искал мудрость как свойство моего ума. Но настоящая мудрость – это свойство Христа. И она дается не тому, кто много знает, а тому, кто умеет умолкнуть, чтобы Христос заговорил...

Я начал замечать странную закономерность: чем меньше я притязал на роль учителя, тем чаще люди приходили ко мне с вопросами. Но теперь я не спешил с ответами. Иногда я говорил: ”Не знаю”. И в этой честности была свобода...

...На следующее утро после того ”мудрого” вечера я проснулся с привычным чувством пустоты. Я встал на правило, ум был сух. Я снова хотел ”умничать” в разговоре с женой. Мудрость не стала моим постоянным свойством. Она приходит и уходит, как гость.

Но я понял главное. Мудрость в православном понимании – это не накопленный багаж, а навык стоять перед Богом в правде о себе. Греческое σοφία (софия) в святоотеческой традиции часто связывают с σωφροσύνη (целомудрием ума) – цельностью, когда ум не раздроблен между тщеславием и молитвой.

Мое открытие: мудрость начинается там, где кончается моя уверенность. Когда я признаю, что я глуп, – только тогда я становлюсь способен принять Ум Христов.

Царь Соломон, просивший у Бога ”сердце разумное”, получил его не для того, чтобы блистать, а чтобы ”управлять народом” – то есть служить. Мудрость без служения превращается в цинизм. Знание без любви становится осуждением.

...Теперь я боюсь не своей глупости. Свою глупость я могу принести Богу, и Он ее исцелит. Я боюсь своей умной гордости, которая рядится в ризы богословия, но не способна заплакать с плачущим.

Мудрость, которую я обретаю (точнее, которую иногда на миг обретаю) – это способность видеть руку Божию в том, что я не могу объяснить. Это способность благодарить за то, что я не выбирал. Это смелость сказать: ”Я ошибался”, – и не чувствовать, что рушится мое достоинство, потому что мое достоинство больше не в моей правоте, а в моем Спасителе.

...Господь сказал: ”Научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем”. Он не сказал: ”Научитесь от Меня многознанию”. Кротость и смирение – это и есть мудрость. И она растет во мне только тогда, когда я перестаю доказывать, что я умен, и начинаю просто любить.

...Сегодня я снова был глуп. Я вступил в спор в комментариях, доказывая очевидное. Выиграл спор – потерял мир. Но теперь я хотя бы вижу это быстро. Раньше я считал свою резкость ”ревностью по истине”. Теперь знаю: где нет любви, там нет и истины. Господи, помилуй меня, умного глупца.

 

 

 

 

 

 

 

+

2. Шаг над пропастью

(Духовный дневник обретения доверия)

.

”Надейся на Господа всем сердцем твоим, и не полагайся на разум твой”

(Притч. 3:5)

.

Долгое время я считал доверие Богу чем-то вроде духовной роскоши, доступной святым или людям с особой психологической структурой. Мой ум, привыкший все просчитывать, требовал гарантий. Я говорил Богу: ”Я поверю, что Ты позаботишься, если Ты покажешь мне план. Я доверюсь, если Ты объяснишь, зачем это испытание”.

Бог не показывал плана. И я жил в состоянии постоянного внутреннего контроля, перепроверяя каждое обстоятельство, прокручивая в голове сотни сценариев, пытаясь подстраховать себя от всех возможных рисков.

...Я помню момент, когда это состояние стало невыносимым. У меня случилась ситуация, которую я не мог контролировать. Близкий человек тяжело болел, врачи давали противоречивые прогнозы, и все, что я мог делать – это ждать. Но я не умел ждать. Я обзванивал знакомых врачей, искал альтернативные методы, читал исследования по ночам. Я делал все, чтобы не доверять, чтобы удерживать управление в своих руках.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что я не молюсь. Я действую. И в этом действии не было веры – была паника, облеченная в форму активности. Я боялся, что если перестану контролировать, все рухнет. Я боялся, что Бог справится хуже, чем я.

Святитель Феофан Затворник говорит: ”Мера доверия Богу определяется мерой недоверия себе”. А я себе доверял безмерно. Я был уверен в своем уме, в своей предусмотрительности. И в этой уверенности не оставалось места для Бога. Я приглашал Его быть моим помощником в моих планах, но не Господом моей жизни.

Вдруг я понял, что мой контроль не спасает. Я не могу контролировать болезнь другого человека, я не могу контролировать исход, я не могу даже контролировать собственные мысли, которые терзали меня по ночам...

В итоге я отказался от такой ”страховки”. В моменты тревоги я перестал