Метаноя - Иеромонах Тихон (Невидимов)

прокручивать варианты. Как только ум начинал ”жевать” одну и ту же проблему, я обрывал мысль фразой: ”Ты уже это обдумал. Дальше – не твоя зона”. Я перестал названивать людям, чтобы получить очередное подтверждение своей правоты или очередную порцию тревоги. Самое трудное – я отказался от ”запасных выходов”. Когда я планировал что-то важное, я сознательно не просчитывал путь отступления. Я говорил Богу: ”Я делаю, что могу, а результат – Твой”.

Это было страшно. Я чувствовал себя человеком, который стоит на краю обрыва и ему предлагают отпустить веревку, на которой он висит. Веревка называлась ”мой контроль”. Она была ненадежной, но она была моей.

...Доверие Богу есть отсечение своей воли. Я не понимал этого раньше. Мне казалось, что доверие – это такое теплое чувство безопасности. Оказалось, доверие – это акт хирургический. Это когда ты перестаешь быть генеральным директором вселенной и соглашаешься быть рядовым сотрудником.

Однажды ночью, когда тревога снова подступила к горлу, я не стал включать телефон, не стал искать информацию, не стал строить планы. Я лег на ковер и сказал вслух в темноту: ”Господи, я не знаю, чем это кончится. Я не могу это контролировать. Я оставляю это Тебе”.

Сказал – и внутри что-то разжалось.

Я не получил ответа. Небо не разверзлось, диагноз не изменился. Но ушла паника. На ее место пришла странная, незнакомая мне тяжесть – но это была не тревога, а принятие. Я вдруг понял, что до этого момента я носил в себе всю ситуацию так, будто от меня зависит ее исход. Я играл роль Бога в своей жизни и выдохся.

...Афонит Силуан учил: ”Держи ум твой во аде и не отчаивайся”. Я понял этот совет по-новому. Доверие Богу – это не легкомысленная уверенность, что ”все будет хорошо” в моем понимании. Это способность стоять в самой страшной неизвестности и не отчаиваться, потому что ты стоишь не один.

В последующие дни я заметил странную вещь: я стал спокойнее. Я мог делать то, что реально мог (готовить еду, разговаривать с врачами, просто быть рядом), и перестал делать то, что не мог (контролировать результаты). И оказалось, что без моего панического контроля мир не рухнул. Более того, я заметил, что моя тревога заражала окружающих, а мое спокойствие – передавалось им.

...Болезнь близкого человека разрешилась. Не так, как я просчитывал, но разрешилась. И я не мог сказать, что это произошло благодаря моей предусмотрительности. Скорее, это произошло вопреки моей привычке все затыкать собой.

...Прошло несколько недель. Ситуация стабилизировалась. И я поймал себя на том, что снова начинаю контролировать. Уже другие вещи, уже другие обстоятельства, но механизм включился автоматически: просчитать, подстраховать, предусмотреть, не доверять.

Доверие не стало моим постоянным состоянием. Оно остается тем, чем было всегда – актом воли, который я должен совершать снова и снова. Каждое утро, каждую новую ситуацию, каждую новую тревогу.

Я сделал для себя важное открытие: доверие Богу – это не психологическая установка ”позитивного мышления”. Это онтологический акт. Это признание того, что я – тварь, а Бог – Творец. И когда я пытаюсь занять Его место, я не становлюсь Богом – я становлюсь несчастным человеком, который несет груз, неподъемный для его плеч.

...Признак истинного доверия Богу есть спокойствие духа в скорбях и опасностях. Я не всегда спокоен. Но теперь я знаю, где взять это спокойствие. Не в своих расчетах – они только разжигают тревогу. А в том, чтобы каждый раз, когда страх сжимает горло, произносить те же слова, что и в ту ночь: ”Я не знаю. Ты знаешь. Я оставляю Тебе”.

Это не пассивность. Это высшая активность – активность веры, которая действует любовью. Я делаю, что могу, а что не могу – отдаю Тому, Кто может все.

Сегодня я снова поймал себя на том, что ”переживаю” за исход дела, которое уже отдал Богу. Я заметил, как мой ум снова начал просчитывать варианты, как сердце сжалось от тревоги. Я вспомнил, что доверие – это не однократное решение, а непрерывное усилие. Я остановился. Выдохнул. Сказал: ”Господи, я снова забираю это обратно. Прости. Возьми Ты”. Стало легче. Ненамного. Но легче. Господи, научи меня доверять Тебе так, как доверяет ребенок, который не боится упасть, потому что знает: отец поймет.

+

3. Правда о себе

(Духовный дневник обретения смиренномудрия)

.

”Бог гордым противится, а смиренным дает благодать”

(Иак. 4:6)

.

Долгое время я не понимал, что такое смиренномудрие, и не хотел понимать. Слово ”смирение” вызывало у меня внутреннее отторжение. В моем сознании оно было связано с раболепием, с отсутствием самоуважения, с той самой ”покорностью”, которую сильные мира сего всегда требовали от слабых. Я вырос в мире, где говорили: ”Будь уверен в себе”, ”Отстаивай свои границы”, ”Никому не позволяй себя унижать”. И я был уверен. Я отстаивал. Я никому не позволял. Но внутри эта броня не имела опоры.

Я помню момент, когда впервые заподозрил, что моя ”здоровая самооценка” – это на самом деле сложно устроенная гордость. Мы спорили с другом о вере, и он сказал мне фразу, которая застряла как заноза: ”Ты богословствуешь как фарисей – ты благодаришь Бога, что ты не такой, как другие”. Я возмутился. Я же не говорил таких слов! Но потом, оставшись один, я честно посмотрел на свои мысли. И увидел, что они именно такие: я тихо, почти незаметно для себя, считал себя умнее, глубже, духовнее многих.

Хуже всего было то, что я даже свою покаянность превращал в повод для гордости. Я каялся – и тут же мысленно говорил: ”Вот, я не как те, кто не кается”. Я осуждал себя – и в этом осуждении находил скрытое удовольствие: ”Я настолько строг к себе, я настолько вижу свои грехи, я не как те поверхностные люди”.

...Признак гордости – осуждение ближних. Я осуждал постоянно. Не вслух – я был слишком ”воспитан” для этого. Но внутри я выносил приговоры: этот невежда, эта лицемерка, этот слишком прост, эта слишком сложна. Я был судьей мира, и в этой судейской мантии чувствовал себя... живым. Потому что, когда я судил других, я не подходил к бездне собственной.

Смиренномудрый – это тот, кто постоянно пребывает в исследовании себя. Я же постоянно пребывал в исследовании других. Смиренномудрие казалось мне унизительным. Я не знал, что мое ”достоинство” на самом деле – тюрьма.

Окончательно отрезвило меня жесткое столкновение с реальностью. Я попал в ситуацию,