Метаноя - Иеромонах Тихон (Невидимов)

церкви. Я слушал и внутри уже вынес приговор: ”Слабовольный, прелестник, не захотел нести крест”. Я не сказал этого вслух, но мой друг вдруг посмотрел на меня и сказал: ”Знаешь, когда ты так смотришь, мне кажется, что я на допросе”.

Я опешил. Я же просто слушал! Но потом, оставшись один, я честно проанализировал свои внутренние процессы. И ужаснулся. Мой ум непрерывно выносил приговоры. Каждый человек, попадавший в поле моего зрения, получал оценку. Я не мог просто видеть – я обязательно должен был определить: хороший или плохой, свой или чужой, выше меня или ниже...

...Я знаю, что осуждающий ближнего присваивает себе право Бога. Я присваивал это право ежесекундно. Я даже не спрашивал себя, имею ли я на это право. Мне казалось, что осуждение – это просто ”мнение”, которое никому не вредит. Но оно вредило. Оно вредило мне самому...

Я заметил, что чем больше я осуждаю, тем меньше я люблю. Осуждение и любовь не могут жить вместе. Когда я выношу приговор человеку, я закрываю для него свое сердце. Он перестает быть для меня человеком – он становится ”кейсом”, ”проблемой”, ”типажом”. Я больше не вижу его боли, его истории, его борьбы. Я вижу только ярлык.

...”Осуждающий подобен тому, кто видит соринку в глазу брата, а в своем глазу не замечает бревна” – знал эту пословицу, но не применял к себе. Мне казалось, что мои грехи – это ”мелочи”, а чужие – это ”серьезно”. Я был строг к другим и снисходителен к себе. И в этом была моя главная слепота.

Я стал замечать, насколько моя привычка судить, разрушала отношения. Люди чувствовали мое внутреннее осуждение и отдалялись. Я был одинок, хотя вокруг было много людей. Я был как колючка – никто не мог приблизиться, не уколовшись...

И пока я не перестал выносить окончательные суждения о людях, а рассуждать о явлении. Не ”он плохой”, а ”он поступил плохо” (и то – если это очевидно). Каждый раз, когда в голове возникала оценка человека, я говорил себе: ”Ты не знаешь его жизни. Ты не знаешь его борьбы. Ты не знаешь, что бы сделал на его месте”.

...Самое трудное – я начинал искать в себе то, что осуждаю в других. И не просто искать, а признавать: ”Да, я такой же. Или мог бы стать таким же при других обстоятельствах”.

...И мой ум, привыкший к постоянной работе судьи, не знал, чем заняться. Мне казалось, что я теряю способность мыслить. Как это – не оценивать? Как это – не знать, кто прав, кто виноват? Я чувствовал себя дезориентированным...

Но постепенно я начал замечать странную вещь: без постоянного осуждения у меня освобождалось много энергии. Раньше я тратил огромные ресурсы на то, чтобы держать в голове ”картотеку” людей с их грехами и недостатками. Теперь я начал эту картотеку закрывать. И стало легче дышать.

Увидев грех ближнего, вспоминал себя и сознавался: я такой же”. Я пробовал. Это было больно. Я не хотел признавать, что я такой же, как те, кого осуждаю. Но когда я это признавал, происходило чудо: осуждение исчезало. Потому что нельзя осуждать другого за то, в чем ты виноват сам...

Однажды ко мне пришел человек, которого я раньше не выносил. Он был высокомерен, самоуверен, он постоянно всех учил. Я открыл рот, чтобы мысленно (или вслух) его ”оценить”, но вдруг вспомнил свое правило и... не стал. Я просто посмотрел на него.

И в этот момент я увидел. Не его грехи, не его недостатки. Я увидел, что он боится. Он так же, как я, хочет быть нужным, значимым. Он так же, как я, защищается своим высокомерием от страха, что его не любят. Я увидел в нем себя.

Это не было умилительным чувством. Это было трезвое, почти холодное осознание: мы одинаковы. Разные маски, но одна суть – падшие люди, нуждающиеся в милости. И когда я это увидел, стена между нами рухнула. Я больше не был судьей, он – подсудимым. Мы были двумя людьми перед Богом...

Силуан Афонский смотрел глубже, когда говорил: ”Душа милующая не может осуждать”. Я понял это. Осуждение живет там, где нет милосердия. Когда я вижу в другом только грех, я осуждаю. Когда я вижу в нем такого же, как я, – страдающего, борющегося, ищущего, – я начинаю жалеть. А жалость и осуждение несовместимы...

Я открыл для себя древнее святоотеческое правило: ”Возьми грех ближнего и прикинь его на себя”. Это не мазохизм. Это трезвость. Это признание того, что я не лучше. Я могу быть внешне ”благочестивее”, но внутри – те же страсти, только лучше скрытые. И когда я это признаю, я перестаю быть судьей. Я становлюсь тем, кто просит милости – для себя и для другого.

Все просто: если ты хочешь судить – суди себя. Если ты хочешь быть строгим, будь строгим к себе. Я начал это делать. И обнаружил, что у меня просто не остается времени и сил судить других. Я настолько занят своей собственной немощью, своей борьбой, своим покаянием, что чужие грехи перестали меня интересовать. Не потому, что я стал ”толерантным”, а потому, что я стал реалистом: я знаю, сколько стоит мое собственное исправление, и понимаю, что чужим я не судья...

...На днях в новостях показали человека, совершившего страшный поступок. И внутри автоматически включился механизм: ”Мерзавец, нелюдь, ему нет оправдания”. Я наслаждался этим праведным гневом, чувствуя себя ”хорошим” на фоне ”плохого”.

Но потом я остановился. Я вспомнил, что не знаю его жизни. Не знаю, что сделало его таким. Не знаю, что бы сделал я на его месте, если бы прошел через то же. И, главное, я вспомнил, что я сам нуждаюсь в милости. И если Бог будет судить меня с той же строгостью, с какой я сужу этого человека, мне – нет оправдания.

...Я закрыл новости и помолился: ”Господи, прости его. И прости меня, который судит”. И стало легче.

Я понял, что неосуждение – это не закрывание глаз на зло. Это отказ брать на себя роль Бога. Бог есть Судья, и Его суд – праведен. Мой суд – всегда греховен, потому что он исходит из моего падшего ума, моей гордости, моей слепоты. Я не умею покрывать грехи. Но я учусь хотя бы не выставлять их напоказ в своем сердце. Я учусь смотреть на человека и видеть не его грех, а его