Александр III - Коллектив авторов

заметил, что и я тоже имею скверную привычку хлебать, на это я ответил, что и мне еще не поздно исправиться. С пяти до семи оба прилежно приготовляли уроки. Александр Александрович все жалуется на немецкую географию. После чаю, придя от императрицы, по собственному побуждению сели заниматься и оба порядочно выучили английские стихи, которые мне рассказали.

14 марта (вторник)

[…][10] Вечером Александр Александрович употребил более получаса на музыку, опять-таки по одному собственному побуждению. Посмотрим, будет ли знать ее завтра. Вечером были у Дмитрия Борисовича (Д. Б. Рихтер)[11], в первый раз мне случилось видеть великих князей в обществе; Владимир Александрович ведет себя, нисколько не стесняясь, так же, как дома, а Александр Александрович, видимо, старается вести себя порядочнее, хотя это ему и не совсем удалось, какие-то странные отрывистые жесты и помахивания рукою ужасно били в глаза. Я предупредил обоих князей, что пойду домой в десять с четвертью часов, и уже не упоминал об этом; ровно в назначенный час Александр Александрович подошел ко мне и сказал, что пора отправляться.

15 марта (среда)

Несмотря на то, что легли поздно, утром поднялись без затруднения, и Александр Александрович отвечал свои уроки хорошо. В классы заходила императрица, проходя в церковь (среда на второй неделе поста), но на уроках не останавливалась. У нас обедал учитель английского языка Метчин. Александр Александрович вел себя за обедом не совсем добропорядочно, так что я должен был ему сказать, что при посторонних вести себя так уж потому нехорошо, что их неумение держать себя может быть известно во всем городе потому, что публика интересуется больше всего их воспитанием. Это замечание имело, кажется, свое действие. Урок музыки, как и следовало ожидать, очень хорош. Вечером читал с Владимиром Александровичем из «Сида» Никак не могу добиться какого-нибудь чтения от Александра Александровича, он его боится как огня!

18 марта (суббота)

Говорят, я хорошо сделал, что начал журнал со времени моего поступления, а не начал его позже, потому будто бы, что со временем я так бы мог втянуться в привычки и недостатки великих князей, что мне все казалось бы так, как оно должно быть… Уж не успел ли я втянуться… Боже упаси, между тем нет еще месяца, как занял свою должность, а Александр Александрович, мне кажется, уже во многом успел, сделался прилежным и толковым, заметно наблюдение за собою и вообще много утешительного. За уроком естественной истории (читано в один раз) был чрезвычайно внимателен и вел себя как следует; остальные уроки были так же хороши. За обедом он держал себя так необыкновенно прилично, что я не выдержал и заметил это, за что он меня тотчас же наказал, сильно фыркнувши. <…>

20 марта (понедельник)

Сегодня уроки Александра Александровича шли очень хорошо, не понимаю, когда он успел их приготовить.

21 марта (вторник)

Александр Александрович все еще не отучился буфонтствовать[12], по-прежнему вдруг ни с того ни с сего покажет язык или сделает глупую гримасу… В два часа отправились в красильную и сукновальную фабрику на Гутуевский остров2; оба были внимательны и вежливы. Хорошо, что все это было сделано без особых приготовлений, на фабрике нас совсем не ждали, и хотя хозяин и был несколько как будто растерян, зато его помощники вели себя молодцами и нисколько не унижаясь, что весьма полезно для князей, а особенно для Владимира Александровича.

25 марта (суббота)

После обеда мы отправились в Конногвардейский полк, граф [Б. А. Перовский] с Александром Александровичем, а я с Владимиром Александровичем. На обратном пути домой мне ужасно не понравилась манера Владимира Александровича держать себя перед народом в то время, когда ему кричали «ура». Полное равнодушие и ни следа приветливости на его физиономии. Проезжая мимо одной группы публики, он сказал даже очень выразительно: «Дураки». Не знаю только отчего, оттого ли, что все вообще кричали, или оттого, что в помянутой группе вырвался один только голос и как будто замер без поддержки. Впрочем, это был только частный случай, – вообще же в народе было много энтузиазму. У всенощной[13] я был в некотором затруднении, когда нужно было прикладываться к Кресту Господню. Посторонних никого не было, кроме меня, а между тем это целование сопровождалось такими церемониями, которые мне, человеку непривычному, были чрезвычайно в тягость, однако я сделал [всё] на том основании, что я такой же христианин, как и царская фамилия. По действию, произведенному этим крестопоклонением, можно заключить, что предшественники наши держались в этом случае не так, как следует.

13 августа (воскресенье)

Встали в семь часов. После чаю Александр Александрович пошел со мною в сад, где мы занимались спусканием корабликов в воду, что нас очень забавляло. В половине одиннадцатого часа пошли к обедне. <…> Александр Александрович чувствовал себя сегодня очень развязным и так расшалился, что при встрече с Александром Ивановичем Чивилёвым придал ему такой эпитет, который мне показался слишком нелепым и дерзким; я его не хочу повторять, боясь ошибиться, но если то, что мне послышалось, еще раз повторится, то нужно будет принять такие меры, чтобы обуздать развязность и разгул Александра Александровича. Владимир Александрович читал с [А. И. Чивилёвым] «Вокруг света» 3, а Александр Александрович историю Стеньки Разина. <…>

16 августа (среда)

[…] Потом читали: Владимир Александрович – Богдана Хмельницкого 4, а Александр Александрович взял роман Загоскина 5 «Искуситель». Так как это одно из бесцветных произведений Загоскина, то Александр Иванович присоветовал Александру Александровичу лучше послушать «Богдана Хмельницкого», но это очень не понравилось великому князю, и он объявил, что Костомаров для него очень скучен… После обеда Александр Александрович пошел с нами играть в кегли; он был очень мил, любезен, и почти ни разу мне не пришлось делать ему замечаний, что бывает очень редко. По возвращении домой Александр Александрович продолжал работать над утренним переводом. Дай Бог не сглазить, а великие князья садятся за занятия не только без принуждения, но, как кажется, даже с полной охотой. Александр Александрович, например, очень совестливо трудился над переводом, беспрестанно роясь в лексиконе, чего он терпеть не может. После чаю m<onsie>r Remy прочел вслух главу из Шатобриана «Les Martyrs» 6; Владимир Александрович был в полном восхищении и делал весьма дельные замечания о стиле этого писателя; Александр Александрович, который далеко не так горячо принимает подобные сочинения, тоже отозвался о нем очень хорошо и даже был не прочь продолжать чтение.

17 августа (четверг)

Г<осподи>н Реми давал