Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

которые он проводил во Флориде. Сослуживцы не имели ни малейшего представления о том, что этот серьезный человек занимается на досуге таким несерьезным делом. Стивенс даже дослужился до поста вице-президента своей компании. Такая судьба была выбрана сознательно, еще в молодости. Он любил стихи, но жизнь голодранца-поэта его не увлекала. Он выбрал то, что выбрал, – двойную, но обеспеченную жизнь. Среди афоризмов Стивенса есть такой: «Деньги – та же поэзия». Мысль вполне логичная. Ведь поэзия есть не что иное, как тысячекратно уплотненная реальность. Деньги тоже – тысячекратно спрессованная реальность; труд, воля и сила в уплотненной, концентрированной форме. Они также могут всё, как стихи, – только с другими ограничениями.

Зная жизнь Стивенса, можно понять, почему скрытность стала его второй натурой.

Недавно я писал письмо английскому другу и упомянул в нем, что снова вернулся к Стивенсу. Захотелось объяснить, почему мне так нравится этот поэт. Во-первых, с ним интересно. Он любит загадывать загадки, а я люблю их разгадывать. Но главное, он – настоящий. Тут возникла заминка. Как перевести «настоящий» на английский язык? Может быть, добавить для большей ясности: «глубокий»? И вдруг мне припомнилось, как Роберт Фрост сказал про зимний лес: «The woods are lovely, dark and deep» – «Лес чуден, темен и глубок»[49]. Не таков ли и Уоллес Стивенс – чуден, темен и глубок?

Уоллес Стивенс и Даниил Хармс

Все познается в сравнении. Это, конечно, относится и к литературе. Тут есть два варианта. Сравнение может идти вдоль времени или поперек. Когда мы рассматриваем стихотворение в плане истории литературы, скажем изучая влияние Тютчева на Мандельштама, сравнение идет вдоль времени, диахронно. Когда мы сравниваем одновременные поэтические явления, например перекликающиеся образы у поэтов-современников, сравнение идет поперек времени, то есть синхронно. Типологические схождения поэтов одной эпохи, но разных языков, обнаруживаемые между ними параллели имеют большое значение для расширения контекста поэтического высказывания.

Бывают случаи, когда прямые влияния и реминисценции исключены, когда параллель возникает нечаянно. Авторы, разделенные языковыми и политическими барьерами, могут ничего не знать друг о друге, но говорить об одном, спорить или дополнять друг друга. Такие диалоги, обнаруживаемые читателем, как правило, задним числом, дают ценный комментарий к стихам, расширяют наше понимание поэтической мысли и поэтической эпохи.

В данном случае речь пойдет о Уоллесе Стивенсе и Данииле Хармсе, точнее, о стихотворении Стивенса «Le Monocle de Mon Oncle» (1920; 1923) и стихотворении Хармса, датированном 21 августа 1930 года. Вот его начало:

Вечерняя песнь к именем моим существующей

Дочь дочери дочерей дочери Пе

дото яблоко тобой откусив тю

сооблазняя Адама горы дото тобою

любимая дочь дочерей Пе.

мать мира и мир и дитя мира су

открой духа зерна глаз

открой берегов не обернутися головой тю

открой лиственнице со престолов упадших тень

открой Ангелами поющих птиц

открой воздыхания в воздухе рассеянных ветров

низзовущих тебя призывающих тебя

любящих тебя

и в жизни желтое находящих тю.

А вот две строфы, первая и четвертая, из «Монокля моего дядюшки» Стивенса (всего в стихотворении 12 строф):

Le Monocle de Mon Oncle

I

«О матерь гор, царица облаков,

Порфира солнца и венец луны,

Нет сокрушительнее слов твоих,

Нет смертоносней этих алебард!» —

Так я велеречиво к ней взывал.

Не над собой ли я шутил, шутник? —

О бедный недомыслящий тростник!

Кипящих дум прибой выносит вверх

Ее улыбки радугу. И вот

Безудержней еще и солоней

Из глаз моих фонтан печали бьет.

…………………………………

IV

Плод нашей жизни, соком налитой,

На землю падает, отяжелев.

Когда была ты Евою в раю,

Он не горчил, блаженный дар небес.

Он книгой был, учивший слову «шар»

Не хуже черепа, – и слову «свод»,

И возвращенью в прах земной учил,

Превосходя смиренный череп в том,

Что суть его опасней и хмельней

Того, что в черепе заключено:

Безумец, кто шутить посмеет с ней.

Оба стихотворения начинаются с гимнического обращения к некой богине или госпоже. У Даниила Хармса она именуется «дочь дочери дочерей дочери Пе» либо «любимая дочь дочерей Пе», а также «мать мира и мир и дитя мира»; у Уоллеса Стивенса – «матерь гор», «царица облаков», «порфира солнца» и «венец луны». Хвалы, возносимые Хармсом, лучше всего согласуются с образами Евы (упоминания яблока и Адама) и великой Богини-Матери. Титулы, даваемые Стивенсом: «матерь гор» и «царица облаков» – в такой же степени подходят Великой богине (заметим, что «порфира солнца и венец луны» означают всего лишь «светозарная»); обращение к Еве тоже присутствует, хотя и отнесено в четвертую строфу: «Когда была ты Евою в раю…»

К кому обращены эти зачины? По-видимому, к любимой женщине – воспеваемой в гиперболическом образе богини и прародительницы; но не только. Тут у Стивенса угадывается и образ Музы, – но не милостивой «подательницы музыки», а грозной властительницы, чьи слова подобны алебардам. Мы имеем дело с образом, по сути близким Белой богине Грейвза, двуединой в своей созидающей и губительной силе[50].

Характерная черта обоих произведений – и Хармса, и Стивенса – присутствие в стихах комических обертонов, хотя сами стихотворения ни в коем случае не являются комическими. Перед нами примеры ритуальной пародии в бахтинском смысле, которая сочетает в себе кощунственную насмешку и искреннее почитание объекта пародирования. Вне ритуальной пародии невозможно понять ни Анакреонта, ни Дон Кихота. Это понятие применимо и в нашем случае.

Параллель между «Вечерней песней…» и «Моноклем…» относится и к характеру названий – странных и интригующих. Кого называет Хармс «именем моим существующей», и может ли она в таком случае быть Матерью мира? На первый взгляд, едва ли. Но если вообразить себе поэта-мага, поэта-колдуна, творящего мир словом, тогда и сами боги призваны к бытию только именем (словом) поэта. Говорящий с самого начала укрупняется, как фигура фараона на египетских рисунках и рельефах.

Смысл названия «Le Monocle de Mon Oncle» (как и ряда сходных названий стихотворений Стивенса, например «Прилично одетый мужчина с бородой»), наоборот, в ироническом снижении поэта, в подчеркивании контраста между его профанным обликом и таинственным песенным даром.

Разумеется, методы письма разнятся. Язык Стивенса в «Le Monocle…» в целом выдержан в пределах