Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

Аллегория поэта как «снежного человека», очевидно, направлена против романтического стереотипа «пламенного певца». Но не против романтизма вообще! По сути, она не противоречит концепции Вордсворта, согласно которой состояние покоя является необходимой стадией творчества[59].

III

Обратимся теперь к действительно загадочной (что ни говори) концовке «Снежного человека». Среди различных интертекстов, привлекавшихся интерпретаторами, цитировалось, конечно, и знаменитое изречение Декарта: «Я мыслю, следовательно существую». Но, как нам кажется, стоит обратиться ранее всего к древнегреческому философу, впервые поставившему вопрос об отношения мышления к бытию, – к Пармениду. Одно из его главных положений, на котором строится доказательство единства и бесконечности бытия, заключается в том, что небытие не может существовать. «Есть только то, о чем можно говорить и мыслить. Бытие есть, а небытия нет» (Парменид. «О природе», фрагмент 6).

Поэт поправляет философа: есть небытие, которое не существует, и есть небытие, которое существует: «nothing that is not there and nothing that is». Парменид исходил из рассуждения: «О небытии нельзя ни говорить, ни мыслить, следовательно его нет». Но для поэта говорить и думать о небытии не только можно, но и естественно.

Так мы обнаруживаем еще один, спрятанный, мотив стихотворения. Поэт, отрешившийся от себя самого, до предела заморозивший сознание, подходит слишком близко к последней границе – границе развоплощения. Готовясь к творческому акту, он впадает в особый транс, подобный оцепенению смерти. В этот миг – «на самом краю сознанья» – поэт в одиночку противостоит холоду небытия.

«Нужен зимний, застывший ум» – так, кажется, могла бы нашептывать замерзающему Каю Снежная королева – его холодная Муза. В этой сказке нет места для Герды. Каю-Стивенсу можно надеяться лишь на самого себя, чтобы все-таки составить из колючих льдинок слово «вечность».

Но не Снежная королева нашептывает эти слова, а Снежный человек («The Snow Man»), проще говоря, Снеговик. Дорисуйте сами его портрет: нос-морковка, глаза-угольки и ведро вместо шляпы. В том, что наказ поэту произносит именно это потешное существо, чья «вечность» – до первой оттепели, заключена неподражаемая стивенсовская ирония. По своему духу типичная романтическая ирония.

О поздней поэзии Стивенса

I

Воображение Стивенса и его творческий дар до конца сохраняли свежесть и силу. На рубеже семидесяти лет и позднее поэт создает стихотворения такой лирической дерзости и выразительности, каких нечасто достигал и в более молодые годы. Одно из них, «Puella Parvula»[60], начинается с образов гибели и разрушения, олицетворяющих страшную силу времени:

Вышло время – и лето на нитки разлезлось,

Тля ничтожная Африку с хрустом сжевала,

Гибралтар, как плевок, расточился по ветру.

Но смятение духа поэта плавно переходит в торжественное утверждение: над губительной силой времени и над ветром-разрушителем, который Стивенс сравнивает с Львом и с Океаном (два постоянных страха его поэзии), торжествует творческий дух человека. И когда душу одолевает тоска, он обрывает ее нытье ошеломляюще грубым окриком: «Be quiet in the heart, wild bitch» («Молчи, окаянная сука!»). Он призывает ее внять голосу своего господина, который позвал ее, как любящий отец мог бы позвать свою дочь: «Puella». На контрасте этих двух именований души – души отчаявшейся и души поверившей – держится структура этих стихов, их суггестивная сила.

Но над ветром, его легендарным рычаньем,

Над слоном, по-слоновьи трубящим на крыше,

Львом свирепым, крадущимся ночью по саду

Или прыгающим с облака в самую гущу

Перепуганных веток, и над голой пучиной

Океана, витийствующего во всю глотку, —

Надо всем этим творческий ум торжествует,

Как трубач, – а когда подступает унынье

И тоска подвывает осеннему ветру,

Говорит он: Молчи, окаянная сука!

О душа одичалая, вспомни тот голос,

Что позвал тебя тихо и властно: Puella.

Начинается summarium in excelcis.

Пламя, ярость и шум укротились. Внимай же

Вечной повести из уст своего господина.

Название «Puella Parvula», по-видимому, отсылает к знаменитому стихотворению императора Адриана, обращенному к своей душе, «Animula, blandula, vagula»:

Душенька, беженка, неженка,

дружок и гостья бренности,

куда теперь отправишься,

голодная, сирая, босая?

утехи твои кончились![61]

Summarium in excelsis (еще немного латыни) можно понимать, как подведение итогов на небесах. Summarium – «краткое изложение», in excelsis – «в вышних», выражение из Евангелия (Лк 2: 14).

Стоит отметить и фразу «Пламя, ярость и шум укротились» (Flame, sound, fury composed…). Здесь аллюзия слова Макбета: «Жизнь… рассказ идиота, в котором много шума и ярости, но мало смысла» (Акт V, сц. 5).

В целом последнее трехстишие согласуется с обычным стивенсовским пониманием жизни как битвы человека с заведомо превосходящими его силами мира, например:

Окончилась битва с солнцем,

И плоть моя, старая лошадь,

Уже ничего не помнит.

(«Печали Дона Йоста»)

В терминах циклической теории Стивенса пораженческое настроение «Печалей Дона Йоста» – пережиток того самого фатализма, над которым должен восторжествовать «новый романтизм» поэта. Он начинается с прислушивания к голосу Высшего начала, который утоляет тоску души одним лишь ласковым отцовским puella. Но что это за Высшее начало? Можно ли отождествить его с христианским богом? Для внимательного читателя Стивенса ясно, что ответ должен быть шире и абстрактней. «Важна вера, а не бог», – гласит один из самых известных афоризмов поэта[62]. И еще: «Высшее верование – это вера в вымысел, вымышленную природу которого сознаешь»[63]. Тут ключ к философии Стивенса, и прежде всего к его философии искусства. Поэзия, по Стивенсу, – «одно из возможных расширений жизни», а воображение столько же противостоит реальности, сколько образует с ней неразрывное живое единство, «imagination-reality complex»[64].

II

Один из лирических шедевров позднего Стивенса – стихотворение «Души женщин ночью» («The Souls of Women at Night», 1950), которое в переводе названо просто «Тень женщины».

Тень женщины

Здесь, в темноте, брожу я без мантильи

Рогатой полночью, как невидимка.

Сова дозорным кличем отвращает

Меня от встреч с лихими существами,

Владеющими пятирицей чувств.

Утратив очи, я приобрела

Метафизическую слепоту,

Пред ней же зренье – ложь. Привет вам, сестры,

Подруги сердца, партизанки чувства: