Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

из создателей неоготического стиля в архитектуре XIX века. Это имя в русском тексте излишне отвлекало бы внимание и тормозило движение стиха, поэтому оно в переводе заменено естественным эквивалентом:

Способны ль мы построить некий замок

Фальшивого готического стиля

И объявить Мак-Каллока царем?

(1.VII.1–3)

MacCullough – распространенная в Ирландии фамилия, а castle-fortress-home, я полагаю, намек на Thoor Ballylee Castle, средневековую башню-крепость на западе Ирландии, которую Йейтс купил в 1917 году и поселился в ней, объявив ее оплотом и символом своей поэзии. Там он мог чувствовать себя властительным бароном и одновременно поэтом-магом, живущим в уединенной башне высоко над миром и людьми. «Ты – царь, живи один».

Но Стивенс лишь мимоходом роняет намек об ирландце, живущем в своем доме-крепости, – понимайте как хотите. Его образы пластичны и подчиняются зыбким законам сна: «чем они сильнее, тем уступчивей» (О. Мандельштам). Едва запечатлевшись в сознании, поэт на башне исчезает и начинает трансформироваться в задумчивого гиганта, простертого в сиреневых сумерках и далее – в человека, вслушивающегося в волны шумящего моря. Но это тот же самый Мак-Каллок:

Когда бы он разлегся возле моря,

Омытый волнами его прибоя,

Укачанный его глубоким шумом,

Он мог бы из бессвязной речи моря,

Из мощи и бессилья этих волн,

То затопляющих, то отходящих,

Понять то, что не понял до сих пор, —

Как будто нет ни волнам, ни словам

Препон, как будто всё, что бормотал

Язык, – само внезапно досказалось.

(1.VIII.12–21)

Стивенс отвергает все личностное – то, что он называет «ненужным обликом», а вместе с этим – ненужный пафос и напор, присущий романтизму. Дело поэта не обременять мир своими заботами, а, говоря пушкинским языком, «усовершенствовать плоды любимых дум». Поэт может сконцентрироваться на одной-единственной дорогой ему мысли и испытать все доступное ему счастье.

Апофеозу свойственно витийство

И романтический напор – они,

Как говорится, часть его природы.

Иное дело – мысль, ее сухие

Щелчки и вспышки. Главный человек

Произошел не из апофеоза,

А из невидимых зеркал ума,

Из бликов утомленных мраком глаз;

Спеленатый мечтами отпрыск мысли,

Укрытый ею от ревнивых взоров

Других соседок-мыслей, он лежит

На лоне, навсегда ему желанном.

И сходят на него дожди апреля,

И зори, и петушьи восклицанья.

О госпожа, пропой ему свою

Песнь колыбельную… Вот он лежит,

Подкидыш прошлых бед, такой родной,

Такой в движенье каждом драгоценный.

Но не гляди ему в глаза. Никак

Не называй. Отринь ненужный облик —

Тем сокровенней в сердце чистый жар.

(1.IX.1–21)

Десятый фрагмент продолжает предыдущий, в нем снова подтверждается основной тезис первой части: поэзия должна быть абстрактной. Между прочим, становится ясным, что «главный человек» – не столько сам поэт, сколько его лирический герой. Он не конкретная личность, член общества, занимающий в нем какую-то ячейку; но это не мешает ему быть живым, чувствующим и думающим. Освободившись от конкретных примет, он становится просто человеком. Каждым – и всеми сразу.

Идея человека, без сомненья,

Абстракция, но главный человек,

Одно из выражений той идеи,

Жив, будучи абстракцией, не меньше,

А больше, чем конкретный человек,

Член общества; он в чем-то исключенье,

Хотя при этом сам простолюдин,

Но где-то и герой. Простонародье —

Такая же абстракция. Вот фокус!

Какой раввин, осатанев от стольких

Людских несовершенств, какой пророк,

В тоске скитающийся по пустыне,

Не видит так же – каждого во всех

И всех в одном? Вот этот человек

В пальтишке старом, в мешковатых брюках —

Ждет – озирается – глядит на небо.

Ни облачка в лазури. Он стоит

В измятых брюках, в стареньком пальто…

Вот из него, эфеб, и сотвори

Свой гордый идеал – не чтоб утешить

Иль восхвалить его, а лишь напомнить.

Она должна быть изменчивой

«Божественная скука бытия», – сказал Стивенс в первой части. Он умеет наслаждаться этой скукой с досадой и брезгливостью французского декадента. Вернувшаяся весна его раздражает:

Цветут, как заведенные, нарциссы.

Их запах чувственный, почти телесный,

Постыл, – как не понять, к чему он клонит.

(2.I.19–21)

Ему претит неизменность декораций, предсказуемость, déjà vu. Переливы его мысли прихотливы и изменчивы, как музыка. Но поэзия Стивенса не только услаждает слух читателя, она предлагает ему то великолепные афоризмы, то яркие зрительные образы, возникающие вдруг, как фантазмы в волшебном фонаре, и сверх того: она постоянно испытывает читателя в разгадывании загадок.

Например, что это за пчела, которая дважды с жужжанием появилась в первом фрагменте, и что это за президент, который дает ей такое необычное задание?

Приказ пчеле от президента: быть

Бессмертной. С президентом не поспоришь.

Но как поднять тяжелое крыло?

Легко ли раз за разом воспарять,

Превозмогая плоть, и неустанно

Витать в своих зеленых ювенильях?

Зачем пчеле дуть в старую дуделку,

Искать в рожке застрявшее там эхо

И снова повторять былую дурь?

(2.II.1–9)

Президент, кажется, не шутит; но здесь нам приходится неожиданно и навсегда с ним проститься. В новом, третьем фрагменте нас ждет знакомство с конной статуей генерала Дю Пуи, – по поводу которой местный адвокат и местный доктор, гуляя по площади, полагают, что статуя эта «принадлежит к разряду пережитков».

Если здесь аллегория, то чего? Может быть (это моя фантазия), какой-то президент в прошлом решил обессмертить генерала и соорудил ему статую, и вот теперь люди спорят, «а был ли генерал такой на свете».

Так стоит ли в конечном счете пчеле выполнять приказ президента и чего ради – чтобы твоя статуя стала посмешищем или просто ненужным хламом?

Но значит ли это, что надо перестать