Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

касается «блаженной бессмыслицы», то у Стивенса буквально сказано так: «поймать тот иррациональный момент, когда всё, что мы видим, обессмысливается». «To catch from that irrational moment its unreasoning». Это то самое мгновение, то самое ощущение, когда в голове поэта начинают шевелиться стихи, и сформулировано оно очень точно.

Действительно, читая поэму Стивенса, мы то и дело теряем логическую нить – но не музыкальную волну, которая продолжает нас нести. Мы чувствуем, что движение мыслей и эпизодов происходит по прихоти свободной импровизации и, в то же время по классическим законам сонаты или симфонии.

Стивенс всегда считал, что всякое искусство должно стремиться к состоянию музыки. В таком ключе и следует понимать заголовки трех частей его поэмы.

Поэзия должна быть абстрактной – как музыка. Она должна быть изменчивой – как музыка. Он должна утешать – как музыка.

Во втором фрагменте резко меняется тональность. Слова беззвучно струятся, но время словно застыло. Ничего не происходит. Лишь какая-то «лазоревая дева» сидит у окна, вдыхает вечерние запахи и смотрит на коралловые ягоды кизила. Картина художника-примитивиста. Что это – пример «блаженной бессмыслицы»?

Зато в третьем фрагменте перед нами вновь каменный истукан (музу Стивенса вообще привлекают статуи).

Среди кустов – застывший чей-то лик:

Известняковый красноватый образ

В прослойках зелени с голубизной;

Лоб каменный под гривою волос,

Изъязвленный напором непогод,

Изборожденный струями дождя;

Обвившийся вкруг шеи дикий вьюн,

Бесформенные губы и морщины,

Как выводок змеиный на челе;

Опустошенность полная в чертах —

И ржавых пятен розовая россыпь

На грубом камне.

(3.III.1–12)

Это уже не царь Озимандия; он утомлен не властью, а славой и ее шумом, «пресытившим уши». Нам сообщается, что это тот мертвый пастырь, который, «воротясь из ада, аккордом дивным поразил» своих возликовавших овец. Из ада возвратились древний певец Орфей, ну и Данте, само собой. А может быть, Стивенс метит выше?.. Но ведь не зря сказано о дивных аккордах («tremendous chords»), принесенных пастырем, значит, все-таки речь о поэте? Не на всякую загадку есть разгадка. «Искусство – это уравнение с иксом, значение которого известно, но не нам» (А. Генис).

Четвертый фрагмент начинается по-английски так:

We reason of these things with later reason…

Это похоже на русское выражение «быть крепким задним умом». Но в данном случае я не решился так сказать, перевел буквальней:

Мы судим о предметах с опозданьем,

Зато ясней. И строим кругозор —

Свой, не заёмный, – из всего, что видим.

После этого рассудительного вступления следует рассказ о стране Катоба и свадьбе тамошнего вождя с девой Бодой, искусной в игре на цимбалах.

В Катобе, в полдень года, совершилось

Таинственное бракосочетанье

Великого вождя и девы Боды.

В их свадебном каноне пелось: «Долго

Любили мы, но не желали брака

И отвергали важные обряды

И возлиянья брачные». Друг друга

Должны избрать супруги не за грозность

Его чела, ни за приятный звук

Ее цимбал таинственно звенящих.

Брак должен стать мистическим решеньем

Умерить хаос, обуздать стихии.

(3.IV.4–18)

Что это значит? Мы ощущаем за высоким слогом – иронию, за явным абсурдом – лиричность, за фантасмагорией нам чудится реальность. Разные жанры и стили у Стивенса не просто контрастно сопоставлены, но перемешаны друг с другом, образуя особый поэтический дискурс, мгновенно узнаваемый. Это и есть полистилизм Стивенса, сходный по типу с полистилизмом Джойса, хотя и совершенно другой. А еще он напоминает нам о полистилистике в музыке XX века – от раннего Шостаковича до Шнитке.

Последние строки этого отрывка звучат внушительно и афористично:

Брак должен стать мистическим решеньем

Умерить хаос, обуздать стихии —

Это одна из тех универсальных формул, в которые можно подставлять самые разные значения переменных: от «Бракосочетания Рая и Ада» Блейка до брака самого Стивенса с его женой Элси, сохранившего до конца свою прочность, хотя его стихов она, по-видимому, не понимала.

После великолепной свадьбы великого вождя страны Катоба и его прекрасной невесты Стивенс выталкивает на сцену каноника Аспирина. Откашлявшись, он начинает рассказывать публике, пьющей изысканные вина и поглощающей омаров под соусом манго («ешь ананасы, рябчиков жуй!»), про свою вдовствующую сестру, которая одна растит двух дочурок – в скромной, но честной бедности. Отразив таким образом тему общественной несправедливости и неравенства и тем самым отсалютовав социальной поэзии своей эпохи, Стивенс заканчивает сценой безмятежного сна невинных малюток.

В следующем фрагменте засыпает и сам каноник Аспирин. И вот во сне этот постный клирик, на котором мы уже поставили крест, словно внезапно преображается. Да полно – каноник ли это или сам автор, играющий своими эксцентричными масками? Его как будто бурей возносит к вершине ночи, к мерцающим орбитам звезд, и с этой чудной высоты он охватывает взглядом весь лежащий внизу необъятный мир. С ним происходит буквально то же, что с пушкинским пророком: «Отверзлись вещие зеницы, как у испуганной орлицы…»

И тогда, перед лицом звездной сияющей высоты и темной спящей земли, между которыми качал его сон, он делает свой мистический выбор – в пользу всего этого огромного, сложного и единого мира, переплетенного волшебными нитями созвучий.

Когда каноник наконец уснул

И все обыденное отошло,

Вдруг обнажилась грань той пустоты,

Которой явь уже не перейдет.

Рассудок, изощрившись, различил

Простёртой ночи бледные огни,

Что золотились далеко внизу —

Взор еле досягал их, слух едва

Угадывал их запредельный гул.

Его как будто бурей вознесло

За крайнюю орбиту внешних звезд —

И откачнуло вниз, где на кроватках

Дремали дети, – и возвратной силой

Вновь выкинуло вверх, к вершине ночи.

Вдруг обнажилась грань той пустоты,

Которой мысль уже не перейдет.

Пред ним был выбор, но не выбор между

Взаимоисключающими. Он

Решился и избрал весь этот чудный

Созвучьями переплетенный мир —

Громоздкий, сложный и неразделимый.

(3.VI.1–21)

Поэт посвящает свою