Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

девять новых стихотворений и семь, написанных в юности, еще до отплытия в Европу. Бо́льшая часть книги состояла из переводов, в том числе поэмы Хорхе Манрике «Плач по отцу», больших отрывков из «Божественной комедии» Данте и других стихов, переведенных с англосаксонского, французского, немецкого, испанского и датского. Разнообразные ритмы и формы строф, эпиграфы на древнегреческом и сам принцип смешения оригинальных стихов с переводными – все это делало сборник Лонгфелло мало похожим на типичную книгу американского поэта.

Но, наряду с этим «профессорским» колоритом, в книге была и приманка для самой широкой публики – несколько мгновенно сделавшихся сверхпопулярными стихотворений Лонгфелло, в том числе и в особенности «Псалом жизни». Его декламировали на литературных вечерах и в семейных гостиных, помещали во все антологии поэзии, переводили на разные языки, в том числе на русский (и неоднократно). Хотя, на сегодняшний взгляд, этот самый «Псалом…» не более, чем набор банальностей, и он никак не может быть отнесен к лучшим стихотворениям поэта.

Впрочем, надо учесть и разницу эпох – тогдашней и нашей, сегодняшней. Чтобы вернее воспринять поэзию Лонгфелло, современному читателю необходимо сделать некоторую «мысленную поправку» (adjustment) вроде той, которую мы делаем, читая, например, Эсхила, Чосера или Рабле – или (страшно сказать!) самого Пушкина. В случае столь близких нам авторов сделать эту поправку бывает особенно трудно, и все же принять ее в расчет нужно; ведь время ускоряется и разница между читателями эпохи постмодерна и XIX века не меньше, чем у читателей XIX века и, скажем, раннего Ренессанса.

Успех первого сборника Генри Лонгфелло был подкреплен следующими публикациями; его популярность росла – и за какие-то десять или двадцать лет превратилась в славу, которую можно назвать беспрецедентной в американской литературе.

Много времени и сил поэт уделял поэтическому переводу. Его великим свершением стала, может быть, лучшая на английском языке версия «Божественной комедии» Данте, над которой он работал более десяти лет. У Лонгфелло есть сонет «Сломанное весло», написанный по завершении этого перевода. Поэт, бродя по берегу Лапландии, находит сломанное весло с вырезанной на нем надписью: «Тебя я часто клял, но не бросал». Слова, которые в точности выражали чувство опустошения, знакомое каждому, закончившему большой труд:

…Он эту фразу в книгу записал

И праздное перо закинул в море.

Неправда ли, здесь тот вздох освобождения, который вырвался у Пушкина в стихах на окончание «Евгения Онегина»?

Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний.

Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня?

Или, свой подвиг свершив, я стою, как поденщик ненужный,

Плату приявший свою, чуждый работе другой?

Или жаль мне труда, молчаливого спутника ночи,

Друга Авроры златой, друга пенатов святых?

Лонгфелловский перевод «Божественной комедии» сделан белым пятистопным ямбом без рифм. Но интонации и движение стиха так замечательно переданы, что мы, читая, вскоре забываем об этой нехватке. Между прочим, без рифм впоследствии переводил и Эзра Паунд – второй после Лонгфелло американский поэт, уделявший большое внимание поэтическому переводу. Эзра Паунд был внучатым племянником Генри Лонгфелло, о чем он, один из вождей американского модернизма, не любил упоминать.

Модернисты и стали новым поколением, свергнувшим с пьедестала кумиров прошлого века. С этого момента репутация Лонгфелло стремительно покатилась вниз. Он стал «неактуален» – в отличие, скажем, от Эмили Дикинсон и Уолта Уитмена. К концу XX века в антологиях американской поэзии он занимает уже более чем скромное место.

Но в последнее время, особенно после 2007 года – двухсотлетнего юбилея поэта, ситуация стала ощутимо меняться. Взгляд на Лонгфелло как на траченного молью викторианца постепенно уходит в прошлое. Важнейшую роль в его «воскрешении» сыграли статьи поэта и авторитетного критика Дейна Джойа. Десятками тысяч экземпляров расходятся новые издания стихов Лонгфелло, все чаще появляются ученые статьи, посвященные его творчеству. К юбилею поэта почтовое ведомство США выпустило уже вторую мемориальную марку с его портретом; прежде такой чести удостаивался из писателей только Герман Мелвилл. Сбылось его стихотворение:

Стрела и песня

Я вдаль по ветру стрелу пустил, —

Взвилась, умчалась, и след простыл.

И верно: догонит ли взгляд стрелка

Стрелу, улетевшую в облака?

Я вдаль по ветру песню пустил, —

Взвилась, умчалась, и след простыл.

И точно: какой уследил бы взгляд

За песней, пущенной наугад?

Я эту стрелу через год нашел

В лесу далеком вонзенной в ствол.

И песню мою после всех разлук

От слова до слова пропел мне друг.

Иные спросят: что может дать этот старомодный «поэт-профессор» человеку XXI века и как нам сегодня читать Лонгфелло? Я думаю, что читать его следует так, как читают классиков ушедших эпох – Эсхила, Данте и Александра Поупа, то есть во временно́й перспективе. Тогда все случайное уходит на задний план, а вперед выступает то, что не может устареть. И мы снова ощутим и гармонию стихов, и ту душевную гармонию, которой так не хватает современному человеку, но по которой он не перестает тосковать и томиться.

Дитя человеческое: Две версии (Т. С. Элиот)

Он душу младую в объятиях нес

Для мира печали и слез.

М. Ю. Лермонтов

Эта заметка возникла из переводческой практики. Я предлагаю сопоставить две поэтические версии начальной поры человеческой жизни – оду Уильяма Вордсворта «Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства» (1804–1815) и стихотворение Т. С. Элиота «Animula» (1929), написанное для серии рождественских изданий «Ариэль». В обоих речь идет о ребенке, о новорожденной душе, которая, только что «из Божьих рук», попадает в реальный мир и об него, так сказать, ушибается. Это не очень обычная тема для лирики; я что-то не могу вспомнить третьего стихотворения на эту тему (кроме лермонтовского «Ангела»), поэтому-то мне кажется интересным сравнить, как Вордсворт и Элиот трактуют эту тему. Не исключено, что вторая версия сознательно отталкивалась от первой и ей противопоставлялась. По крайней мере, мой перевод «Анимулы» делался с оглядкой на перевод «Отголосков бессмертия».

У Вордсворта, исходящего из мифа о предсуществовании, душа до своего воплощения живет на небесах, в ангельском мире. Родившееся дитя еще озарено небесным светом, но свет этот угасает вместе с его взрослением.

Рожденье наше – только лишь забвенье;

Душа, что нам дана на срок земной,