Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

для мисс Хедли Андерсон». На стихотворении, безусловно, лежит печать жанра, а именно немецкого кабаре начала 1930-х годов, как мы его себе представляем по знаменитому фильму с Лайзой Миннелли в главной роли: гротеск, бравада, смех сквозь слезы. Кстати, и сам этот фильм восходит – через более ранний бродвейский мюзикл – к роману друга Одена Кристофера Ишервуда «Прощай, Берлин», в котором отразились их общие берлинские впечатления 1931 года.

Похоронный блюз

Замолкните, часы; разбейся, телефон;

Швырните мопсу кость – пускай уймется он.

Сурдиною трубе заткните глотку, чтоб

Нежней играл Шопен; теперь несите гроб.

Пускай аэроплан кружится в небесах,

Вычерчивая там слова: Увы и Ах.

Пусть шейки голубей украсит черный креп,

Пусть им на площадях рассыплют черный хлеб.

Он был моей рекой, и морем, и скалой,

Шаландою моей, и ночью, и луной,

Был солнцем из-за туч, рассветом из-за штор;

Я думала, любовь бессмертна. Это – вздор.

Тушите все огни – не нужно больше звёзд,

Снимайте солнца шар, срывайте неба холст,

И океан в лохань сливайте, господа; —

Ведь больше ничего не будет никогда.

6

Что такое фашизм, Оден хорошо усвоил в Берлине. Оттого, может быть, он и отправился в 1937 году добровольцем в Испанию (водителем медицинской машины). Но и в лагере противников фашистов – республиканцев, коммунистов, анархистов – он увидел столько склок, тайных интриг и предательств, что был сбит с толку и разочарован. И хотя по возвращении домой он написал «правильную» поэму «Испания!», имевшую успех, но впоследствии признал ее фальшивой, неискренней и исключил из своего собрания сочинений. В 1938 году он провел несколько недель корреспондентом в Китае, воюющем с Японией. С этих важных эпизодов, внушивших ему отвращение к войне и вообще к политике, и начиналось постепенное выветривание левых идей из мировоззрения Одена и его идейный поворот к христианскому гуманизму, к трезвости взгляда, к античному уравновешенному миросозерцанию.

В 1939 году в возрасте тридцати двух лет Оден переехал в США. Заметим, что в 1972 году в таком же тридцатидвухлетнем возрасте (хотя и по совершенно другим причинам) перебрался в Новый Свет Иосиф Бродский. Вряд ли он мог не заметить, не отметить про себя этой «календарной рифмы»: поэты суеверны.

Первым стихотворением, написанным в Америке Оденом, оказалась трехчастная элегия «Памяти Уильяма Батлера Йейтса». Она начинается с времени года, с времени ухода из жизни поэта: «He disappeared in the dead of winter…»

Он ушел в самую глухую пору зимы;

Реки замерзли, аэропорты почти опустели,

Шапки снега обезобразили статуи на площадях,

Ртуть упала во рту умиравшего дня.

По образцу элегии Одена смоделирована трехчастная ода И. Бродского «На смерть Элиота» (1965), написанная в ссылке в деревне Норенская. Бродский начинает так же, как Оден, с времени года: холод, зима, январь:

Он умер в январе, в начале года.

Под фонарем стоял мороз у входа.

Не успевала показать природа

ему своих красот кордебалет.

То, что он говорит во второй строфе о «календарной рифме», можно понять как близость по календарю этих двух дат: 28 января 1939 года, когда умер Йейтс, и 4 января 1965 года – дата смерти Элиота. Рифма, впрочем, не слишком точная. А вот самому Бродскому было суждено умереть 28 января 1996 года. Время намертво срифмовало его с рифмачом Йейтсом.

Круг окончательно замкнулся, когда друг Иосифа Бродского – ирландский поэт Шеймас Хини написал свою элегию на его смерть «Размером Одена», избрав для нее редчайший для английской поэзии четырехстопный хорей – размер последней, траурной части стихотворения Одена. В ней он подхватывает мысль Бродского о «календарной рифме», о законе повторения, на котором основана поэзия:

Повторится без конца —

Стужа, вьюга, смерть певца.

Как корабль, во льдах затерт

Дублинский аэропорт.

Этот жесткий, твердый лед

Не отпустит, не пройдет:

Лед кладбищенских шагов,

Лед архангельских снегов.

В нем не сделаешь пролом

Ни пером, ни топором;

Адской бездны глубина

Проморожена до дна…

Во второй части элегии Одена содержится его знаменитая фраза о «бесполезности» поэзии для мира: «For poetry makes nothing happen…» – поэзия ничего не меняет. Что касается окончания этой строки: «it survives» (она просто продолжает жить; слова, не случайно повторенные дважды в нескольких строках), тут невольно вспоминается «пресволочнейшая штуковина» Маяковского, которая «существует – и ни в зуб ногой».

II

Ты был глупым, как мы; твой дар пережил это всё:

Свиту богатых поклонниц, дряхлость тела, саму

Эту жизнь. Безумная Ирландия втравила тебя

В поэзию. Ныне тебя нет, а она – как была,

Все такая же, и погода в ней та же – то солнце, то дождь.

Ибо поэзия ничего не свершает – она просто живет

В своей тайной долине, куда власть имущим

Хода нет; там она зарождается и струится на юг

От хуторов одиночества и неотвязных скорбей,

Из захолустных местечек, где мы уповаем, живем

И умираем. А она выживает, сама —

Событье, всегда жива и нова.

III

Принимай, Земля, певца,

Славь, могила, мертвеца!

Пусть Ирландия скорбит —

Уильям Йейтс во прахе спит.

[Время, мощною рукой

Род гнетущее людской,

Не щадящее черты

Юности и красоты,

Чтит язык и тех, кто речь

Призван холить и беречь,

Возле их слагает ног

Лавра ласковый венок.

Время, Киплингу простив

Труб воинственных мотив,

И Клоделя извинит —

Тем, как стих его звенит.]

Над Европой свился мрак,

В мраке слышен лай собак.

Каждый сущий в ней язык

На соседа точит клык.

Каждый оскорбленный взор

Прячет умственный позор,

Злоба их сердца грызет,

Жалость обратилась в лед.

Так ступай, Поэт, ступай,

В сердце тьмы, в кромешный край,

И из этой тьмы слепой

О надежде