Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

Оден познакомился с этим восемнадцатилетним красавчиком-студентом вскоре после своего приезда в Нью-Йорк. Но их безоблачные дни продолжались недолго. Уже через несколько месяцев обнаружилось, что милый мальчик беззастенчиво изменяет своему старшему другу. После нескольких острых кризисов в 1941 году они расстались (впоследствии выяснилось, что не навсегда).

«Просперо – Ариэлю», первый монолог «Моря и зеркала», писался в годы разлуки, и это сделало его еще более многослойным. Здесь не только маг Просперо прощается со своим волшебным жезлом и магическими книгами, не только Шекспир символически прощается с театром и с тем послушливым духом Воображения, который служил ему двадцать лет; здесь и сам Оден в минуту уныния прощается с Поэзией, и вдобавок ко всему: здесь он вновь переживает расставание с Кальманом, – который, как Ариэль у Шекспира, с самого начала рвался на волю:

Побудь со мной, Ариэль, напоследок, помоги скоротать

   Час расставанья, внимая моим сокрушенным речам,

Как прежде – блажным приказаньям; а дальше, мой храбрый летун,

   Тебе – песня да вольная воля, а мне —

Сперва Милан, а потом – гроб и земля.

Длинные свободные строки этого исповедального монолога контрастно чередуются с рифмованными куплетами, по стилю напоминающими песенки для кабаре. Тут продолжается разговор с неверным другом, тут стыд и ревность ведут свои арьергардные бои:

О милом ангеле пропой,

   Влюбленном в подлеца,

О принце крови, что бежит

   В коровник из дворца;

Ведь тот, кто слаб, готов лизать

   Любому сапоги,

А получивший в зад пинка

   Сам раздает пинки.

Эти куплеты здесь играют ту же роль, что в электротехнике – заземление; они отводят лишнее электричество, искупают пафос иронией. «Смейся, паяц, над разбитой любовью!»

Пройдут годы, и Оден напишет знаменитое стихотворение «The More Loving One», в котором он смирится с грустной диалектикой любви: «Один всегда любит больше другого».

Более любящий

Посмотри на звезды, в ночную высь:

Звездам ты безразличен, хоть удавись.

Равнодушный, впрочем, уж ты поверь,

Не опасен нам – человек ли, зверь.

Ну а если бы звезды мильоны лет

К нам пылали страстью, а мы к ним – нет?

Раз не может быть равных в любви долей,

Пусть моя будет доля – любить сильней.

Может, это обидная с виду роль —

Обожать того, для кого ты ноль;

Но, с другой стороны, не могу сказать,

Что без них не мог я ни есть, ни спать.

Если б звезды исчезли все до одной,

Я привык бы смотреть в небосвод пустой,

В этот голый, бесполый, бездушный мрак,

Пусть вдруг и не сразу, – но как-то так.

Переключение регистров – то, что постоянно происходит в драмах Шекспира. Комические сцены нисколько не мешают движению главного сюжета. То же самое в оденовском монологе Просперо. Его элегические строки сочетают живую разговорную интонацию с достоинством человеческой печали.

Я рад, что вернул себе герцогство не раньше, а ровно тогда,

   Когда оно уже мне ни к чему, что Миранде

Больше не до меня – и я на свободу тебя отпустил наконец:

   Вот теперь я сумею поверить, что вправду умру.

Раньше это казалось немыслимым. На прогулке в лесу

   Птичий трупик под голым зимним кустом

Порождает в сетчатке целый спектр новых образов. Человек,

   Внезапно упавший навзничь посреди мостовой,

Будит вихрь в голове смутных неуправляемых дум,

   И каждый раз, когда исчезает любимая плоть,

Остается неизбежная грусть; но с тобой

   Оживлялось одиночество, забывалась печаль.

Речь идет о жизни и смерти, об их реальной невыдуманности. Искусство, поэзия, любовь до поры до времени экранируют человека от смерти (по формуле А. Введенского, с ними не страшно). В тексте Одена оба вида творческой деятельности человека – искусство и любовь – перетекают друг в друга, двоятся; их сущностное тождество выражено в амбивалентном образе Ариэля. Ариэль улетает – человек остается лицом к лицу со смертью.

Эти толстые книги теперь не нужны мне: ведь там,

   Куда я направляюсь, слова теряют свой вес;

Оно и к лучшему. Я меняю их велеречивый совет

   На всепоглощающее молчанье морей.

Море ничем не жертвует, ибо ничем не дорожит,

   А человек дорожит слишком многим, и когда узнает,

Что за всё дорогое нужно платить,

   Стонет и жалуется, что погиб, и он, точно, погиб.

Так монархам странно, что, владея миллионами подданных,

   Они не могут владеть их мыслями; так развратник

Искренне поражен, обнаружив, что не в силах любить

   Ту, которую он соблазнил; так когда-то я сам

Плакал в лодке посреди океана о том, что утратил

   Свой город и огромный реальный мир ради зыбкого права

Повелевать царством духов. Если старость и впрямь

   Пусть не целомудренней юности, но хотя бы мудрей,

То лишь потому, что юность надеется: всё обойдется,

   Всё сойдет с рук так или этак – и только старик

Знает доподлинно, что с рук ничего никому не сойдет;

   Мальчик выбегает в сад поиграть, убежденный,

Что шкафы и столы молчаливо его подождут как всегда,

   И лишь полвека спустя, уходя (поиграть ли?), он сознает,

Что пристало заранее поклониться им и попрощаться.

Образ уходящего со сцены Просперо – образ одиночества и старости. И то и другое отрезвляет, награждает смирением. Взамен отвергнутых иллюзий Ариэль предлагает ему свое зеркало искусства, освобождающее от самолюбия и стыда, дарующее ощущение реальности, чувство пробуждения из долгого смутного сна в реальный мир:

Итак, мы расходимся навсегда – какое странное чувство,

   Как будто всю жизнь я был пьян и только сейчас

Впервые очнулся и окончательно протрезвел —

   Среди этой груды грязных нагромоздившихся дней

И несбывшихся упований; словно мне снился сон

   О каком-то грандиозном путешествии, где я по пути

Зарисовывал пригрезившиеся мне пейзажи, людей, города,

   Башни, ущелья, базары, орущие рты,

Записывал в дневник обрывки нелепиц и новостей,

   Подслушанных в театрах, трактирах, сортирах и поездах,

И вот, состарившись, проснулся и наконец осознал,