Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

Чтоб из сонма наших зол

Вертоград стихов расцвел, —

Пой о радости навзрыд

В упоении обид.

Чтоб в пустыне бед возник

Исцеляющий родник, —

В заточенье на земле

Научи людей хвале.

Последняя часть элегии Одена – траурный марш и торжественная ода. Строфы, взятые нами в квадратные скобки, были впоследствии исключены Оденом, но часто воспроизводятся в поэтических антологиях. Именно в этих, исключенных, строфах содержатся слова, поразившие Бродского в ссылке, о всемогущем Времени, которое – «Чтит язык и тех, кто речь / Призван холить и беречь, / Возле их слагает ног / Лавра ласковый венок». С этого лаврового венка, слагаемого к ногам поэта, Бродский начинает свою оду «На смерть Т. С. Элиота».

Вопреки традиции похоронных элегий, стихотворение Одена неоднозначно в своих оценках почившего поэта. Особенно характерны строки о «прощении» идейных ошибок Киплинга и Клоделя (намек на ошибки Йейтса) из отброшенной строфы. Но кончается элегия торжественной, звучной хвалой; не зря вся третья часть написана не только в ритме (четырехстопный хорей), но и в духе стихотворения-завещания Йейтса «В тени Бен Балбена».

Человек – в цепи звено,

Ибо в нем заключено

Два бессмертья: не умрет

Ни душа его, ни род.

(У. Б. Йейтс)

7

Йейтса и Одена часто изображают идейными полюсами, чуть ли не противниками. Нужно признаться, что Оден сам дал к тому повод в стихах на смерть Йейтса и двух статьях того же времени. По сути же, противопоставление Йейтса, жреца и мага, и Одена, частного человека и социально ориентированного писателя, чрезвычайно поверхностно. Оба с самого начала заключали в себе тот самый внутренний конфликт, который является движущей силой поэтической эволюции.

К тому же стоит учесть, что молодой Йейтс, певец кельтских сумерек, и пожилой Йейтс, сенатор и лауреат, в некотором смысле два разных поэта. Ранний Оден-бунтарь и тот поэт-горацианец, которым он стал в старости, никак не менее контрастны. Этой способностью к трансформации Йейтс и Оден скорее сходствуют, чем разнятся, и векторы их развития направлены если не параллельно, то все же в общую сторону.

Что касается же отвергнутой Оденом романтической традиции, то здесь можно напомнить меткое высказывание Марселя Пруста: «Сильная идея сообщает часть своей силы тому, кто ее опровергает». Если бы Йейтс не восхвалил поэзию как образ рая, который должен висеть над детской кроваткой мира, чтобы дети росли красивыми и счастливыми, Оден, возможно, не заявил бы, что стихотворение всего лишь «словесное изделие или игрушка».

Но эти точки зрения не являются взаимно исключающими. «Йейтс со своим пафосом преувеличения и Оден со своим пафосом преуменьшения, – заключает Эллман, – движутся навстречу друг другу по сложной орбите, как две кометы в одной галактике»[80].

8

Отъезд в Америку стал решительным шагом для Одена. Он уехал из страны («трусливо бежал», кричали многие), где не мог больше носить навязанную ему капитанскую повязку лидера левых поэтов. Он сменил идеологические вехи, сменил пейзаж и окружение, даже до какой-то степени обновил язык (уже в первом его стихотворении появились «ранчо»!).

Перемена дала новый мощный толчок его творчеству. Как он поздней признавался, «главная свобода, которую дарит Америка, не столько демократия, сколько свобода экспериментировать»[81]. Продуктивность Одена в США удвоилась. Он не только читал лекции, сочинял рецензии и предисловия к разным книгам, выпускал книги стихов, но и работал над крупными поэтическими вещами. Первой была написана поэма «Новогоднее письмо» (1940). Затем – рождественская оратория «Тем временем» (1942), затем – «Море и зеркало» (1944), комментарий к шекспировской «Буре», написанный в форме драматических монологов действующих лиц пьесы, а три года спустя – «Время тревоги. Барочная эклога» (1947), за которую он был награжден Пулитцеровской премией. Последние три вещи объединяет использование драматической формы и еще одна знаменательная черта: они так или иначе связаны с темой побега, переезда, эмиграции. Рождественская оратория, например, кончается бегством в Египет. Ее последний хор легко применить к самому автору:

Он – твой Свет путеводный.

Следуй за Ним в Незнакомую Землю.

Там узришь ты новых зверей, неведомое испытаешь.

Он – твоя Правда.

Ищи Его в Царстве Тревоги.

Ты придешь в град великий, давно тебя ждущий.

9

Творчество Одена, если рассматривать его в хронологической последовательности, можно разделить на три периода: английский (до 1939 года), американский (примерно до 1950 года) и европейский (пятидесятые годы, шестидесятые и начало семидесятых). Начиная с 1949 года, когда Оден стал проводить весенние и летние месяцы на итальянском острове Искья вблизи Неаполя, его поэзия стала все больше и больше переходить на европейские рельсы. В Америку он стал возвращаться все реже; несколько лет жил в Оксфорде, где получил почетную должность профессора поэзии, а все последние годы провел в Австрии, в маленькой деревушке недалеко от Вены.

Даже простое перечисление самых знаменитых стихотворений Одена послевоенного периода: «Музей изящных искусств», «Щит Ахилла», «Древний Рим» и других – демонстрирует постепенный уход поэта от социальных и политических тем в мир культуры, литературы, истории. При этом стиль его остается легко узнаваемым, оденовским; ничего академического, вялого, скучного. «Я подозреваю, что без некоторых обертонов комического серьезная поэзия в наши дни невозможна», – писал Оден. Лошадь палача, которая чешется о дерево своим «невинным задом» (scratches its innocent behind on a tree) – типичная для такой установки ироническая деталь в отнюдь не комическом стихотворении («Музей изящных искусств»).

10

«Блюз Римской стены», по-видимому, вдохновлен книгой Киплинга «Пак с Волшебных холмов», точнее, входящими в нее рассказами о защитниках Адрианового вала. Построенный во II веке н. э. для отражения набегов пиктов, этот вал длиною в 72 мили перегораживал всю Северную Англию на уровне Ньюкасла-на-Тайне. У Киплинга о буднях римских солдат, защищающих Адрианов вал, рассказывает центурион Парнезий. В книге он распевает такую солдатскую песню:

Когда покидал я Италию

   С орлом и звонкой трубой,

Клялась мне моя Евлалия,

Божилась моя Евлалия:

   Мол, сердце мое с тобой.

И я прошагал всю Галлию,

Британию и так далее

   И вышел на голый брег,

Где белый, как грудь Евлалии,

Холодный, как кровь Евлалии,

   Ложился на землю снег…

Впрочем, как мы узнаем из рассказа Киплинга, Стену защищал разноплеменный сброд – солдаты всех рас и народов,