Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

   Что это действительно путешествие, которое я должен пройти —

В одиночку, пешком, шаг за шагом, без гроша за душой —

   Через эту ширь времени, через весь этот мир;

И ни сказочный волк, ни орел мне уже не помогут.

Между прочим, сходный мотив пробуждения в явь проходит через всю поэзию Мандельштама, от раннего: «Неужели я настоящий / И действительно смерть придет?» – до позднего: «Народу нужен стих таинственно-родной, / Чтоб от него он вечно просыпался…» Да и «сказочный волк» Одена явно сродни тем «игрушечным волкам», которые «глазами страшными глядят» из стихов Мандельштама. Инфантильность? Да. То самое вечное детство, без которого трудно представить большого поэта.

3

А в 1958 году на деньги от итальянской литературной премии Оден купил скромный фермерский дом в австрийском городке Кирхштеттен неподалеку от Вены. Этот дом и стал его последним обиталищем, которое он делил с Честером Кальманом, жившим там наездами (перестав быть любовниками, они сохранили дружеские отношения и даже стали соавторами нескольких оперных либретто).

В Кирхштеттене находится могила Одена. Он умер в 1973 году в номере венской гостиницы от сердечного приступа, вероятно во сне. Причиной его подкосившегося здоровья называли беспрерывное курение (chain-smoking), злоупотребление крепким мартини, а также то, что на протяжении двадцати лет, с самого начала нью-йоркского периода, он привык подстегивать себя бензедрином, стимулирующим препаратом, относящимся к группе амфетаминов[85]. Однако близкие люди, в том числе Кальман, полагали, что дополнительной причиной был шок, пережитый от неожиданных претензий Австрийской налоговой службы, которая насчитала за Оденом огромную задолженность. Выполнение требований должно было полностью ликвидировать его банковские сбережения, а вместе с тем и надежды спокойно доживать свой век на эти деньги. Впереди маячила перспектива снова сунуть голову в хомут поденного литературного труда и постоянного поиска приработков.

Почему же австрийские налоговики предъявили такой огромный счет Одену, несмотря на то что все его произведения печатались только в Англии и в США, а в Австрии он не зарабатывал ни гроша, а лишь тратил деньги? А потому, объясняли налоговики, что он «ведет в Австрии свой бизнес»: смотрит на австрийские пейзажи, описывает их в стихах, а потом продает стихи за границу![86]

4

Боготворивший Одена Бродский писал, что можно было бы основать церковь, главной заповедью которой были бы строки Одена: «If equal affection cannot be, / Let the more loving one be me» («Если равная любовь невозможна, пусть более любящим буду я»).

Мне кажется, есть другая, не менее замечательная заповедь Одена:

You shall love your crooked neighbor

   With your crooked heart.

(«As I Walked Out One Evening»)

Здесь опять аллюзия на английскую поэзию нонсенса: «There was a crooked man». В переводе К. Чуковского: «Жил на свете человек, / Скрюченные ножки, / И гулял он целый век / По скрюченной дорожке…» Crooked по-английски может означать: «искривленный», «кривой», «нечестный» и даже «битый», «многое испытавший». Так что однозначно перевести строки Одена нелегко. «Своим крученым-перекрученным сердцем полюби своего крученого-перекрученного ближнего»? «Своим лживым сердцем полюби своего лживого соседа»? Или «коварным сердцем»? Или «корявым сердцем»? Учитывая, из какого стишка это взято (по-русски «нонсенс» означает «нелепица»), может быть, даже так:

Нелепым сердцем полюби

   Нелепый этот люд.

В этом призыве к пониманию и прощению ближнего Оден и скептик Джойс, сотворивший своего хитроумного, но по-человечески трогательного Блума—Улисса, сходятся.

«Some good and fine device» (У. Х. Оден и поэты-елизаветинцы)

1

Поэты XX века охотно обращались к наследию елизаветинцев, причем каждый выбирал свое. Йейтс стилизовал свои названия под Томаса Уайета, Джойс в «Камерной музыке» подражал Томасу Кэмпиону, Бродский – Джону Донну.

Есть удивительная параллель между последним, напечатанным посмертно стихотворением Одена «Колыбельная» (1972) и двумя стихотворениями Джорджа Гаскойна: «Колыбельной Гаскойна» и «Охотой Гаскойна». В стихотворении Одена старый поэт укладывает сам себя, как ребенка, в постель, уговаривает уютно свернуться и уснуть:

Колыбельная

Умолкнул шум труда,

склонился день к закату

и пала тьма на землю.

О мир! блаженный мир!

Сотри с лица заботу;

закончен круг земной,

вся эта канитель —

оплаченные счета,

отвеченные письма

и вынесенный мусор —

окончена. Ты можешь

раздеться и свернуться,

как устрица, в постели,

где ждет тебя уют

и лучший в мире климат:

Спи, старый, баю-бай!

Грек перепутал всё:

Нарцисс был старым дедом,

годами укрощенным,

освобожденным от

любви к чужому телу;

когда-то ты мечтал

быть грубым, волосатым

и мужественным типом,

теперь не то – ты любишь

вот эту бабью плоть,

ее лелеешь, гладишь,

невинно-одинокий,

Мадонна и Дитя.

Спи, старый, баю-бай!

Пора, пора уснуть;

пусть переходит власть

к животному рассудку,

что дремлет где-то в чреве,

в пределах материнских

богинь, что сторожат

Священные Врата, —

без чьих немых внушений

все наше словоблудье

бессильно и презренно.

Не бойся снов, их чар

и страхов – это шутки

сомнительного вкуса;

не доверяйся им.

Спи, старый, баю-бай!

Так он убаюкивает сам себя, утомленный закончившимся днем, законченными трудами. Он мечтает «свернуться, как устрица», он хочет, чтобы власть наконец перешла «к животному рассудку, что дремлет где-то в чреве, в пределах материнских богинь, что сторожат Священные Врата». Русскому читателю неизбежно приходят на память строки позднего Ходасевича:

Пора не быть, а пребывать,

Пора не бодрствовать, а спать,

Как спит зародыш крутолобый,

И мягкой вечностью опять

Обволокнутся, как утробой.

Но тема «колыбельной для самого себя» и сами эти куплеты с рефреном «баю-бай» у английского поэта, конечно, не от Ходасевича. Их первоисточник – стихотворение одного из самых замечательных поэтов-елизаветинцев Джорджа Гаскойна (1534?–1577):

Колыбельная Гаскойна

Как матери своих детей

   Кладут на мягкую кровать

И тихой песенкой своей

   Им помогают засыпать,

Я тоже деток уложу,

И покачаю, и скажу:

Усните, баюшки-баю! —

Под колыбельную мою.

Ты первой, молодость моя,

   Свернись в калачик – и усни,

Надежд разбитая