Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

— Всё хорошо. Это был стол. Не дверь. Не крик. Просто стол.

Она дышала быстро, но руки от ушей отняла.

Клык стоял у стойки белый как мел.

Олва поняла, что сказала не то, и тихо отодвинула чашку.

— Простите, — произнесла она, глядя не на меня, а на детей. — Я не так выразилась. Не тащить его сюда надо. Сначала надо понять, можно ли ему верить.

Клык не отреагировал.

Но больше не ударил по столу.

— Можно? — спросила Ная.

Вопрос был простой, но за ним стояло всё: развод, Селеста, Совет, чёрная печать, Рейнар на колене перед детьми, его приказ Варону уйти.

Я не знала.

И честный ответ был хуже любой красивой уверенности.

— Не знаю, — сказала я. — Но письмо говорит: если альфа не слышит старую землю, веди его к порогу. Не к детям. К порогу.

Олва медленно кивнула.

— Порог проверит?

— Надеюсь.

— А если не проверит?

Я посмотрела на дверь под лестницей, где в темноте прятался Ран.

— Тогда дом закроется.

Берт приехал ближе к вечеру.

Он появился вместе с холодным ветром, вязанкой дров и таким лицом, будто уже знал: его сейчас попросят о неприятном. Сани оставил у рябин, лошадь привязал под навесом, вошёл, стряхнул снег и молча посмотрел на нас всех. На Олву, которая задержалась дольше, чем собиралась. На детей, которых уже нельзя было спрятать от всех, кто хотел видеть. На письмо на столе.

— Ну, — сказал он, — чай у вас всё крепче.

— Берт, — сказала я, — мне нужно передать Рейнару весть. Так, чтобы Варон и Селеста не узнали раньше него.

Он снял шапку, провёл рукой по волосам и сел на лавку.

— Я так и думал, что дровами сегодня не отделаюсь.

Олва придвинула ему чашку.

— Пей. Потом геройствовать будешь.

— Я не геройствую. Я старый. У старых это называется глупостью по привычке.

Капля под столом тихо хмыкнул.

Берт посмотрел вниз, но не заглянул.

— Рад, что подстольный хозяин со мной согласен.

Я впервые за день улыбнулась по-настоящему.

Ненадолго. Потом положила перед Бертом маленький свёрток: не письмо, не печать, а чёрную нить, запертую в жестяной банке, и короткую записку, написанную моей рукой.

“Приезжай к порогу чайного дома один. Без Совета. Без Селесты. Спроси у Варона, почему он стёр имя Эрины из записей. И проверь, кто отдал Селесте чёрную нить”.

Берт прочёл дважды.

— Это всё?

— Нет. На словах скажешь: дети связаны с родом альфы. Не чужие. Пусть не верит мне — пусть проверит старые боковые записи. Только не через Варона.

Берт поднял глаза.

— Это уже не весть. Это камень в окно главного дома.

— Значит, брось точно.

Он хмыкнул.

— Вы после развода стали опаснее, госпожа.

— Я после развода стала беднее. Опаснее меня сделали те, кто оставил под моим полом детей.

Берт не ответил.

Но в его лице что-то стало твёрже.

Перед уходом он повернулся к Клыку. Не подошёл. Просто посмотрел издалека.

— Я не приведу его за собой, если не велят. Услышал?

Клык молчал.

— Я сказал не потому, что ты мне веришь. А потому, что потом сможешь проверить, соврал я или нет.

Вот это Клык понял.

Он медленно кивнул.

Берт уехал в темноту.

После его отъезда дом снова затаился, но теперь тишина была не прежней. Мы все ждали. Ная месила тесто слишком долго, Олва ушла только после того, как пообещала утром прислать сына с досками для полки. Лист уснула у очага, прижав к себе синюю чашку. Капля устроил в жестяной банке пересчёт своих запасов и заснул прямо под столом, не закрыв крышку. Ран спустился в подпол, но Клык остался наверху.

Он сидел у стойки, где проступили четыре знака, и не сводил глаз с двери.

Я не стала убеждать его лечь. Сама всё равно не смогла бы.

Рейнар приехал поздно.

Не с шумом. Не с санями у крыльца. Я услышала только короткий условный стук в дверь — два удара, пауза, ещё один. Так стучали в дозоре свои, когда не хотели поднимать весь дом. Я поднялась, взяла лампу и подошла к двери.

— Кто?

— Я.

Голос Рейнара был тихим.

Клык мгновенно оказался у люка. Не ушёл. Только встал рядом, готовый в любой момент спуститься вниз и увести остальных.

— Один? — спросила я.

— Один.

— Совет?

— Не знает, что я здесь.

— Селеста?

Пауза была слишком долгой.

— Тем более.

Я открыла дверь.

Рейнар стоял на крыльце в тёмном плаще, без знака власти, без сопровождения, со снегом на волосах. Лицо у него было жёстким, но не так, как в зале Совета. Тогда он закрывался от меня. Сейчас сдерживал то, что могло сорваться на других.

В руках он держал ту самую жестяную банку с чёрной нитью.

— Берт сказал, ты велела спросить у Варона про Эрину, — произнёс он.

— Спросил?

— Сначала — у Варона. Потом — не у Варона.

Я отступила, впуская его.

Дом не заскрипел.

Порог под ногами Рейнара лишь тихо щёлкнул, будто прислушался.

Клык стоял у стойки. Рейнар увидел его сразу и остановился, не делая ни шага дальше. Я заметила, как пальцы его сжались на банке. Он помнил. Малыша за сундуком. Девочку в люке. Ненависть в глазах старшего.

— Я не к детям, — сказал Рейнар.

Клык молчал.

— К порогу, — добавил он.

Я закрыла дверь.

— Тогда стой у порога.

Он кивнул.

Не спорил. Не приказал. Не напомнил, что он альфа и дом стоит на земле стаи. Просто остался у двери, в холоде, с тающим снегом на плечах.

Это был маленький поступок.

Недостаточный для прощения. Но настоящий.

Я взяла со стола письмо прежней хозяйки, но не отдала ему в руки.

— Читать буду я.

— Хорошо.

— Перебивать не будешь.

— Хорошо.

Я видела, как ему трудно даётся это “хорошо”. Рейнар не был мужчиной, привыкшим стоять у двери в собственных землях и ждать, пока бывшая жена разрешит ему узнать правду. Но именно поэтому я не смягчила голос. Ему нужно было не моё сочувствие. Ему нужно было услышать без привычного права всё исправлять силой.

Я прочла.

Не всё. Только те строки, которые должна была.

Про чайный дом как место защиты для изгнанных