Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

мужчина, который приехал ночью один, без стражи, без Варона, без Селесты, и слушал у порога так, как будто каждое слово письма отрезало от него кусок прежней уверенности.

— Ты должен уйти, — сказала я.

Ная, стоявшая у очага, тихо повернулась ко мне. Клык у стойки напрягся, но не двинулся. Из подпола не доносилось ни звука, хотя я знала: Лист, Капля и Ран слышали всё. После моего слова дом тоже будто притих.

Рейнар не спорил сразу.

Он посмотрел на дверь под лестницей, на старую стойку с проступившими знаками, на миску с монетами, на чашку Лист с синими цветами. Его взгляд задержался на ней. Наверное, он понял, что эта чашка не моя и не Наина. Понял и не спросил.

— Я уйду, если ты скажешь ещё раз, — произнёс он. — Но сначала прошу.

Я невольно крепче сжала письмо.

— О чём?

— Позволь мне увидеть их.

Клык резко ударил ладонью по стойке.

Не сильно, но Лист внизу, наверное, всё равно вздрогнула, потому что под полом раздался быстрый шорох. Капля, должно быть, опять прижал к себе банку. Ран мог снова свернуться в углу, как в снегу под чёрной нитью.

Я посмотрела на Клыка.

Он стоял бледный, с заострившимся лицом, и смотрел на Рейнара не как ребёнок на взрослого, а как маленький страж на ворота, за которыми всё, что ему дорого. Его губы были плотно сжаты. Пальцы стиснули край стойки так, что костяшки побелели.

— Нет, — сказала я Рейнару.

Он принял ответ. Не спокойно — я видела, как под кожей на щеке дёрнулась жилка, как в плечах задержалось движение. Но принял.

— Хорошо.

Это “хорошо” было непривычным. Слишком тихим для альфы. Слишком тяжёлым для мужчины, который привык, что двери перед ним открываются раньше, чем он поднимает руку.

— Ты сказал “прошу”, — добавила я. — Но дети слышали приказы слишком часто. Даже просьба от тебя может звучать для них как приказ.

Рейнар опустил глаза на свои руки.

Руки у него были сильные, привычные к оружию, поводьям, печатям, чужим плечам, которые надо отодвинуть с дороги. Когда-то эти руки держали меня так бережно, что я верила: никто в мире не сможет причинить мне боль, пока он рядом. Сегодня я смотрела на них и думала о том, сколько документов они подписали, не зная правды. Сколько дверей закрылись после его печатей. Сколько раз Совет говорил его именем, пока дети учились молчать.

— Я не прикажу им выйти, — сказал он.

— А если они не выйдут никогда?

Он поднял взгляд.

— Тогда буду ждать.

Клык прищурился, будто не поверил ни одному слову.

Я тоже не поверила сразу.

Ждать — это не про Рейнара. Он умел брать, защищать, ломать чужую волю, если считал её опасной. Умел стоять против сильных. Умел молчать, когда нужно было сказать. Но ждать у чужого порога, пока дети сами решат, можно ли ему хотя бы посмотреть на них, — этому он не был научен.

— Ты завтра снова станешь альфой, — сказала я. — Вернёшься в главный дом. Варон положит перед тобой новые записи. Селеста скажет, что я всё поняла неправильно. Кто-нибудь из старших напомнит про наследника, про долг, про опасных волчат, про слабую бывшую жену, которая после развода хватается за чужих детей, чтобы не остаться одной. И что тогда?

Он молчал.

Я сделала шаг ближе к порогу, но не настолько, чтобы между нами исчезло расстояние.

— Что тогда, Рейнар? Ты опять решишь, что лучше знаешь, как меня защитить? Опять подпишешь бумагу, которую мне потом принесут к двери? Опять скажешь, что не хотел этого зала, этого приказа, этой боли, но всё равно сделал?

Ная тихо втянула воздух.

Я не смотрела на неё. Если бы посмотрела, могла бы увидеть в её глазах жалость, а жалость сейчас была лишней. Во мне наконец поднималось то, что долго не могло подняться из-за страха за детей: моя собственная боль. Не самая главная в этом доме, но настоящая.

Рейнар слушал.

Не перебивал. Не оправдывался. Не приближался. И от этого говорить было труднее, потому что с прежним Рейнаром было бы проще злиться. Он бы приказал, я бы ответила. Он бы сжал челюсть, я бы бросила ему в лицо весь вчерашний зал. А этот молчал у порога и позволял словам ударять туда, куда они и были направлены.

— Я не могу вернуть вчерашний день, — сказал он наконец.

— Я не просила вернуть.

— Знаю.

— Не знаешь. Ты вообще слишком часто теперь говоришь “не знаю”. Не знал про детей. Не знал про Эрину. Не знал, что Селеста ключ Совета. Не знал, зачем им нужен развод. А я три года жила рядом с тобой и думала, что хотя бы в главном ты знаешь всё.

Он закрыл глаза.

Ненадолго. На один вдох.

Когда открыл, в них не было обиды. Только усталость и что-то более тёмное, чем усталость.

— Я думал, что держу Совет рядом, чтобы видеть его. Оказалось, они стояли рядом достаточно близко, чтобы закрывать мне глаза.

— Удобно сказано.

— Да.

Я не ожидала согласия.

Рейнар посмотрел на Клыка. Не прямо в упор, а чуть в сторону, чтобы не давить. Он уже начал учиться. Поздно, неуклюже, но начал.

— Я виноват не в том, что знал и позволил. Я виноват в том, что не проверял тех, кому позволил говорить от моего имени.

Клык не шелохнулся.

Но слушал.

Рейнар продолжил тише:

— И в том, что с тобой поступил так же.

Я почувствовала, как внутри болезненно дрогнуло. Не прощение. Даже не смягчение. Просто слова попали туда, где я слишком долго ждала хоть одного конкретного признания. Не “так надо было”, не “ты не понимаешь”, не “я хотел как лучше”. А простое: с тобой тоже поступил так.

— Не говори это ради того, чтобы я стала мягче, — сказала я.

— Не ради этого.

— Тогда ради чего?

Он посмотрел на меня.

В комнате было тепло, но от этого взгляда мне стало почти холодно. Потому что я снова увидела того мужчину, которого любила. Не альфу, не мужа при Совете, не человека, который вчера сорвал с меня имя жены. Того, кто когда-то мог стоять рядом в тишине и одним взглядом спрашивать, выдержу ли я ещё немного. И я выдерживала.

Я отвернулась первой.

— Дети спят,