Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

Ная у очага прижала ладони ко рту.

В комнате стало странно. Тепло и больно одновременно. Дети говорили. Пусть по одному слову, пусть хрипло, пусть потому, что мир наконец стал чуть менее опасным. Но говорили.

Рейнар сидел у порога неподвижно.

— Я не прошу вас верить мне, — сказал он. — И не прошу выходить ко мне ближе. Я пришёл сказать, что больше ни один приказ от моего имени не будет касаться вас без того, чтобы Мира услышала его первой.

Клык резко поднял голову.

Я тоже.

— Что? — спросила я.

Рейнар наконец посмотрел на меня, но не на детей.

— Я оформлю это утром. Любое распоряжение о чайном доме, детях с лунными знаками и старой земле будет недействительно без твоей отметки у порога.

— Варон взбесится.

— Да.

— Совет объявит, что я влияю на альфу.

— Они уже так считают.

— Селеста скажет, что ты снова смотришь на меня как на жену.

Эти слова сорвались прежде, чем я успела их удержать.

Рейнар побледнел.

Молчание стало другим.

Ная отвернулась к очагу. Клык смотрел на меня. Лист опустила глаза в чашку. Капля прижал банку к груди. Ран у стены стал совсем неподвижным.

Я сама не понимала, зачем сказала это при них. Наверное, потому что Селеста попала слишком точно. Жалость альфы — не любовь. Забота после развода — не возвращение. Защита детей — не искупление брака. И всё же каждая его попытка помочь цепляла во мне не только благодарность. Она цепляла память.

Рейнар не сразу ответил.

— Я не имею права смотреть на тебя как на жену, — сказал он наконец.

Вот это было больно.

Глупо. Несправедливо. Я сама только вчера сказала ему “уже нет”. Сама не хотела мгновенного примирения. Сама знала: нельзя возвращаться к мужчине только потому, что он наконец понял часть своей вины. И всё равно слова прошли по живому.

— Правильно, — сказала я.

Слишком быстро.

Он услышал.

— Но я не могу смотреть на тебя как на чужую.

Ещё больнее.

Я поднялась.

— Не надо.

Рейнар тоже хотел подняться, но Клык резко стукнул по стойке.

Альфа остался сидеть.

И в этом было столько неожиданной силы Клыка, что я на мгновение отвлеклась от собственной боли. Ребёнок, который недавно боялся имени альфы, остановил его одним стуком. И Рейнар подчинился. Не мне. Ему.

— Не надо, — повторила я тише. — Между нами сейчас не это.

— Я знаю.

— Не знаешь. Между нами белая лента, зал Совета, снятые кольца, Селеста рядом с тобой, три года моего молчания и твои решения, которые ты называл защитой.

— Знаю.

— Нет, Рейнар. Ты только начал узнавать.

Он опустил голову.

— Да.

Это “да” было почти невыносимым. Я привыкла спорить с его уверенностью. А как спорить с человеком, который соглашается с твоей болью и не пытается закрыть её своей?

Лист вдруг коснулась моей юбки.

Едва заметно.

Я посмотрела на неё. Она не поднимала лица, только держала чашку двумя руками. Но её маленькие пальцы на мгновение зацепили ткань, как тогда Клык взял меня за руку. Без слов: я здесь.

Я накрыла её пальцы ладонью.

Не удержала. Не сжала. Просто дала понять, что почувствовала.

Рейнар увидел это.

И в его глазах впервые за вечер появилась не только вина. Зависть. Тихая, горькая. Он смотрел на то, как ребёнок, боявшийся мира, сам коснулся меня, и понимал: такого доверия ему не дадут ни титул, ни сила, ни родовая кровь.

Его придётся заслуживать.

Долго.

Возможно, никогда.

— Я уйду, — сказал он.

Капля тут же спрятался за банку.

Клык не расслабился.

Рейнар поднялся медленно, после того как Клык не стукнул запрет. У порога он взял тканевый свёрток, но я остановила его.

— Записи оставь.

— Это опасно.

— Всё здесь опасно. Записи останутся в доме.

Он посмотрел на письмо Эрины, лежавшее под моей рукой.

— Тогда я принесу ещё. Завтра ночью.

— Не завтра.

Он замер.

— Почему?

— Потому что если ты будешь приезжать каждую ночь, Совет заметит. Селеста уже умеет ходить вокруг дома, когда её считают уехавшей. Нам нужны не твои ночные визиты, а твои дневные поступки.

Клык внимательно посмотрел на меня.

— Какие? — спросил Рейнар.

— Отмени открытый доступ Далена к ключам главного дома. Не арестовывай сразу, иначе он приведёт тебя только к Варону, а Варон успеет сжечь всё, что осталось. Проверь, кто выдавал Селесте светлые сани в день её приезда сюда. Кто положил в корзину детские носки. Кто знал про чёрную нить. И найди в архиве всё о женщине по имени Эрина.

Рейнар кивнул.

— Ещё?

Я помолчала.

— Не объявляй детям родство с домом альфы, пока они сами не готовы услышать, что это значит.

Он посмотрел на Клыка.

— Хорошо.

Клык вдруг снова взял уголь. На этот раз написал медленно, крупно, с трудом:

“Не забирать”.

Рейнар прочёл.

— Не заберу.

Клык смотрел.

— Не позволю забрать, — поправился Рейнар. — Даже если Совет потребует.

Клык не убрал взгляда.

Тогда Рейнар добавил:

— Даже если для этого придётся снять Варона с места.

Ная тихо ахнула.

Я тоже едва удержалась.

Снять старейшину с места — не просто рассердиться. Это означало открытый разлом в стае. Суд, свидетели, старые роды, голоса, обвинения. Рейнар только что сказал не красивое “защищу”. Он назвал цену.

Клык не кивнул.

Но перестал сжимать уголь.

Рейнар шагнул к двери.

— Я вернусь, когда ты разрешишь.

— Я не знаю, разрешу ли.

— Буду ждать.

Он взялся за засов, но вдруг остановился.

— Мира.

Я устала от своего имени в его голосе, и всё же не сказала “не надо”.

— Что?

— Вчера, когда я сказал в зале, что союз не дал стае наследника… — Он запнулся. Не от слабости, а от отвращения к собственным словам. — Я повторил формулу Совета. Не правду.

Я стояла неподвижно.

— А правда? — спросила я.

Он повернулся ко мне.

— Правда в том, что я позволил им измерять наш брак тем, чего в нём не было, и перестал беречь то, что в нём было.

Горло сжалось.

Не от красивой фразы. Она как раз не была красивой. Слишком простая. Слишком поздняя.

— И что в нём было? —