Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

Не с криков. Не с обвинения впрямую. С жалости, поданной так, чтобы у людей не возникло чувства, будто они участвуют в травле. Они же просто пришли посмотреть. Услышать. Убедиться. Пожалеть бывшую жену альфы, которая после развода якобы схватилась за старый дом, детей и лунные знаки.

— Ты привела людей к моему порогу ради этого? — спросила я.

— Я привела свидетелей, — ответила Селеста. — Потому что ночью альфа ездил сюда один. Потому что после этого в главном доме начались странные распоряжения. Потому что ты не пускаешь Совет, но позволяешь слухам расти. Люди имеют право знать, почему старый чайный дом снова вмешивается в дела стаи.

— Люди имеют право на чай, тепло и правду. Ты пока принесла только грязь.

Одна из пожилых волчиц ахнула.

Селеста опустила глаза, будто я её ранила.

— Ты злишься. Я понимаю. Я бы тоже злилась. Но злость не даёт права выдавать найденышей за род альфы.

Под полом, я знала, стало тихо до боли.

— Я никого ни за кого не выдаю.

— Тогда покажи детей.

— Нет.

Слово вышло спокойным.

Толпа зашевелилась. Кто-то шепнул: “Почему?” Кто-то другой ответил: “Если нечего скрывать…” Мальчишка у мельницы, тот самый, что вернул ложку, стоял в стороне и хмурился. Он не шептался. Это немного согрело.

Селеста сделала шаг ближе к порогу.

— Видите? Она отказывается. Говорит о защите, но прячет их даже от стаи. Почему? Потому что знает: печати на этих волчатах нестабильны. Чёрные нити в доме нашла она. Старую печать нашла она. Письма, если они вообще есть, читает только она. А теперь Рейнар после ночного разговора вдруг меняет распоряжения, закрывает доступ к архиву, отстраняет верных людей. Разве это не странно?

Люди слушали.

Вот что было страшно. Не то, что Селеста лгала. Ложь можно опровергнуть. Страшно было, что она говорила ровно те вещи, которые обычные люди могли понять и испугаться. Непонятные дети. Старый дом. Бывшая жена. Альфа, который ночью ездит без охраны. Совет, которому не дают войти. Печати, тайники, чёрные нити.

Для тех, кто не видел Лист с чашкой, Каплю с банкой, Рана в снегу и Клыка, впервые сказавшего “он не знал”, всё это действительно могло показаться опасным.

Я вышла на крыльцо и закрыла дверь за собой.

Ная осталась внутри.

Селеста заметила это и улыбнулась глазами.

— Не впускаешь даже свидетелей?

— Не впускаю толпу к детям, которые и так слишком долго жили от чужого страха.

— Значит, дети всё-таки там.

— Я этого не отрицала.

Шёпот стал громче.

Я подняла руку.

Не как альфа, конечно. Во мне не было силы Рейнара, от которой волки склоняли головы. Но иногда достаточно стоять ровно, чтобы люди хотя бы на миг замолчали.

— В чайном доме живут дети. Четверо. Они пришли не ко мне по моей прихоти. Они были здесь раньше. Под полом. За закрытыми дверями. С отметинами на стенах, где считали дни. С чашками, спрятанными в пыли. С ходом под домом, о котором знали те, кто не должен был знать.

Кто-то в толпе ахнул.

Селеста сразу сказала:

— Красивые слова. Но где доказательства?

— Доказательства увидит не толпа, которую ты привела к крыльцу.

— Удобно.

— Осторожно.

— Нет, Мира. Это именно удобно. Ты просишь стаю поверить бывшей жене альфы, униженной разводом, найденным детям без записей и дому, вокруг которого всегда ходили дурные слухи. Но ты не показываешь ничего. Только требуешь доверия.

Её слова били точно.

И я понимала, что отчасти она права. Нельзя было требовать от стаи слепой веры. Но и открыть дверь перед толпой я не могла. Лист снова перестала бы говорить. Ран ушёл бы в нижний ход. Капля забился бы под стол. Клык никогда не простил бы мне, если бы я превратила их знаки в зрелище.

— Я покажу печати Рейнару у порога, когда дети будут готовы, — сказала я. — И Олве с Бертом, если они согласятся быть свидетелями. Но не тебе. Не Варону. И не тем, кто пришёл поглазеть.

Одна из женщин вспыхнула.

— Мы не поглазеть…

— А зачем? — спросила я. — Помочь? Тогда принесите доски для крыши, муку, ткань, тёплые носки без чёрной нити внутри. Хотите правды? Приходите по одному, без криков и приказов. Хотите детей увидеть? Сначала научитесь говорить о них как о детях, а не как о вещи, которую надо сверить и передать.

Мальчишка у мельницы опустил глаза.

Селеста сделала вид, что вздохнула.

— Ты умело говоришь. Раньше в главном доме ты молчала больше.

— Раньше мне часто говорили, что молчание украшает женщину.

— И вот теперь ты решила украсить себя властью.

Вот оно.

Власть.

Не жалость к детям. Не забота о стае. Селеста вывела разговор туда, куда ей было нужно: Мира не спасает, Мира хочет власти. Мира нашла старую печать и теперь держит альфу за прошлые чувства. Мира опасна, потому что чайный дом принял её порог.

Я увидела, как двое мужчин с серыми повязками переглянулись.

За моей спиной, внутри дома, тихо скрипнула стойка.

Я не обернулась.

— Селеста, — сказала я, — если ты правда боишься за стаю, почему пришла не к Рейнару с доказательствами, а ко мне с толпой?

Она мягко улыбнулась.

— Потому что Рейнар сейчас не слышит никого, кроме тебя.

— Ложь.

— Разве? Он ночью был здесь.

Шёпот снова поднялся.

— Был, — сказала я. — У порога. Не в моей комнате, не за закрытыми шторами, не для того, что ты хочешь вложить людям в голову. Он приехал за правдой о детях, которых Совет скрывал годами.

Селеста тут же повернулась к людям:

— Слышите? Теперь уже Совет скрывал детей. Завтра, наверное, окажется, что и развод придумал Совет, а Рейнар ни в чём не виноват.

Я побледнела, потому что она не знала, насколько близко попала к правде. Или знала.

— Разводом ты тоже хочешь прикрыться? — продолжила она. — Мира, тебя развели не за то, что Совет злой. А потому что союз не дал стае наследника.

Толпа замолчала.

Это было жестоко. И умно. Слишком многие помнили зал Совета. Слишком многие думали то же самое, даже если не говорили вслух. Женщина, не родившая наследника, теперь защищает чужих детей с родовыми знаками. Разве не удобно? Разве не больно настолько, чтобы начать путать правду и желание?

На миг