Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

попытается забрать. Снова плохой выбор. Но с каждым днём я всё лучше понимала: плохие выборы тоже бывают разными. Один оставляет тебя безоружной. Другой — с риском, но с правом говорить.

Я завернула футляр в ткань и убрала в сумку.

Перед выходом дети остановились у порога.

Лист сжала чашку. Капля держал банку под мышкой, будто она тоже идёт свидетельствовать. Ран смотрел на снег за дверью с таким видом, словно там снова могла появиться светлая фигура между рябинами. Клык стоял впереди всех.

— Если станет страшно, — сказала я, — вы можете вернуться. Даже из середины дороги. Даже из зала. Никто не будет стыдить.

Капля спросил:

— А ты?

— Я останусь.

— Тогда мы тоже.

Сказал не Клык.

Капля.

И после этого, кажется, спорить стало невозможно.

Дорога до главного дома заняла меньше часа, но мне показалось, что мы ехали целый день. На первых улицах люди выходили к заборам. Кто-то молчал. Кто-то шептался. Кто-то крестил пальцы старым знаком стаи. Дети сидели в санях рядом со мной: Клык с краю, закрывая младших от взглядов; Лист между мной и Раном; Капля на полу саней, потому что так ему было спокойнее, с банкой на коленях.

Ная ехала рядом с Олвой во вторых санях. Берт правил лошадью и не оборачивался, но я видела его плечи: напряжённые, готовые в любой момент остановить сани, если дети не выдержат.

У главного дома было людно.

Слишком людно для обычного суда.

Варон сделал всё, чтобы стая увидела наше унижение. Или свою победу. Люди стояли у ступеней, в проходах, у стен зала. Старшие семьи заняли места ближе к дубовому столу. Серые накидки Совета лежали тяжело на плечах старейшин. У высокого окна, где когда-то лежала белая лента нашего развода, теперь стоял широкий стол для слушания. На нём — серебряная чаша, дощечки писарей и свиток с обвинением.

Рейнар стоял справа от стола.

Один.

Без Селесты рядом.

Я увидела это сразу. И, как ни злилась на себя, почувствовала короткое, болезненное облегчение. Селеста была в зале, конечно. В светлом платье, у места ближнего круга, с лицом женщины, которую незаслуженно обошли доверием. Но рядом с Рейнаром её не было.

Он посмотрел на меня.

Потом на детей.

И не сделал ни шага.

Правильно.

Клык заметил это. Я почувствовала, как он выдохнул.

Варон поднялся.

— Мира, бывшая жена альфы, хозяйка чайного дома, вызвана на суд стаи по трём обвинениям.

Слово “бывшая” он произнёс с особым нажимом.

Я остановилась перед столом. Дети встали рядом. Не за мной. Рядом, но чуть ближе друг к другу. Клык — впереди. Лист — у моей руки, но не держась. Капля — с банкой у груди. Ран — ближе к Клыку, готовый в любой момент отступить.

По залу прошла волна шёпота.

Волчата впервые стояли перед людьми.

Не тенями под полом, не слухом, не угрозой, а детьми — худыми, настороженными, в перешитой одежде, слишком маленькими для того, чтобы вокруг них собрался весь этот холодный зал.

— Первое, — сказал Варон, — укрывательство детей с незарегистрированными родовыми знаками. Второе — неподчинение решению Совета о передаче волчат на сверку. Третье — неподчинение альфе через отказ открыть чайный дом представителям власти.

Рейнар поднял голову.

— Третье обвинение снять.

Зал замер.

Варон медленно повернулся к нему.

— Альфа?

— Я не обвиняю Миру в неподчинении мне.

— Она отказалась исполнить распоряжение, заверенное вашей печатью.

— В распоряжении было сказано войти для осмотра. Не забирать детей. Когда Совет попытался выйти за пределы моей печати, Мира отказала не мне. Вам.

В зале стало так тихо, что я услышала, как Капля ногтем тихонько скребёт крышку банки.

Варон сжал посох.

— Совет действовал в интересах стаи.

— Тогда Совет объяснит это в двух оставшихся обвинениях, — сказал Рейнар.

Не повысил голос. Не ударил силой. Просто убрал одно обвинение, как гнилую доску из пола.

Клык посмотрел на него.

Недоверчиво. Но уже внимательнее.

Селеста шагнула вперёд.

— Рейнар, никто не сомневается в вашей власти. Но все видят: Мира влияет на вас через прошлую связь. Она уже добилась того, что вы отстранили верных людей и закрыли архивы. Теперь вы снимаете обвинение, даже не выслушав Совет.

Рейнар даже не повернул к ней головы.

— Я выслушаю всех. Но ложь в обвинении не станет правдой от того, что её произнесут первой.

Селеста побледнела.

Варон стукнул посохом.

— Продолжим. Мира, ты признаёшь, что скрывала четверых волчат в чайном доме?

Я посмотрела на детей.

— Я признаю, что нашла четверых детей в доме, который Совет считал пустым.

Шёпот.

— Отвечай прямо.

— Прямо: я не скрывала их от стаи. Я защищала их от тех, кто уже знал о них и молчал.

Варон прищурился.

— У тебя есть доказательства?

— Да.

Я достала письмо Эрины.

Зал зашевелился сильнее. Кто-то узнал старый знак чайного дома на бумаге. Кто-то просто почувствовал, что перед ним не обычная записка.

— Письмо прежней хозяйки дома. Эрины.

На имени Эрины несколько старых женщин у стены переглянулись.

Варон резко сказал:

— Имя этой женщины исключено из действующих записей.

— Значит, она была.

Рейнар медленно повернул голову к Варону.

— Вы говорили мне, что Эрина добровольно покинула стаю.

Варон ответил не сразу.

— Это не относится к делу.

— Относится, — сказал Рейнар. — Потому что вчера я нашёл другую запись. Закрытую. Там сказано, что она была исключена после сопротивления Совету.

Старейшины зашевелились.

Селеста вмешалась быстрее:

— Рейнар, закрытые записи нельзя выносить на общий круг без решения…

— Сегодня будут вынесены, — сказал он.

В этот раз в его голосе появилась сила.

Не против меня.

Против них.

И зал почувствовал разницу. Люди выпрямились, кто-то опустил глаза. Варон не опустил. Он смотрел на Рейнара так, будто перед ним стоял уже не альфа, а бывший ученик, который слишком поздно решил спорить с теми, кто его вырастил.

— Вы нарушите порядок рода, — сказал Варон.

— Нет. Я открою его.

Капля тихо прошептал:

— Ого.

Лист прижала чашку к груди, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

Варон перевёл взгляд на меня.

— Письмо можно подделать. Старый дом мог показать тебе то, что ты хотела увидеть.

— Детские царапины на стенах тоже можно подделать? Маленькие чашки? Нижний ход? Следы запора на задней двери? Чёрную нить в корзине Селесты?

Селеста подняла подбородок.