Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

— Но если вы решите выйти, — продолжила я, — это должно быть ваше решение. Не моё. Не Рейнара. Не Совета. Ваше. Потому что завтра люди должны увидеть не “найденышей”, не “угрозу”, не “волчат без записи”. Детей. Вас.

Капля обнял банку сильнее.

— Там громко?

— Да.

Лист тут же закрыла одно ухо ладонью.

— Будут смотреть? — спросил Ран.

— Да.

Клык сказал:

— Селеста будет.

— Скорее всего.

— Варон.

— Тоже.

— Альфа?

Я не сразу ответила.

После ночного разговора Рейнар сказал, что будет ждать, пока я разрешу. Но суд стаи без альфы невозможен. Если его вызовут как главу рода, он будет там. Если не придёт — Совет использует это против него и против нас. Если придёт — детям снова придётся видеть того, чьим именем их пугали.

— Да, — сказала я. — Рейнар будет.

Лист посмотрела на Клыка. Капля — тоже. Ран опустил глаза.

Клык долго молчал. Потом поднялся, подошёл к стойке и положил ладонь на свой знак. Светлая прожилка под его пальцами стала чуть теплее.

— Мы пойдём.

— Клык…

— Мы, — повторил он.

Не “я”. Не “они”. Мы.

Лист медленно встала рядом и поставила чашку на свой знак. Капля подполз к стойке и положил на неё банку. Ран подошёл последним, бледный, но прямой, и коснулся звезды.

Дом тихо скрипнул.

Не запрещая.

Принимая.

Ная отвернулась и шумно высморкалась в край платка.

— Простите, — пробормотала она. — Пыль.

— Конечно, — сказала я. — Вечно эта пыль.

Капля посмотрел на нас подозрительно, но спорить не стал.

Ночь прошла не во сне, а в сборах.

Суд стаи — это не просто зал. Это лица, правила, голоса, каждое слово на вес кости. Нельзя было вести детей туда в рваных рубахах и чужих покрывалах, чтобы Селеста тут же зашептала о моей небрежности. Нельзя было нарядить их слишком ярко — это выглядело бы как представление. Нужна была простота. Чистота. Тепло.

Ная достала из сундуков всё, что можно было перешить. Олва, когда узнала о вызове, пришла в темноте сама, без сына, с узлом ткани и таким лицом, что спорить с ней не стал бы даже Варон.

— Завтра вся стая будет смотреть, — сказала она, раскладывая на столе грубую тёмную шерсть. — Пусть смотрят не на дыры.

Берт приехал после неё.

Он не вошёл сразу. Кашлянул у двери, как всегда, потом принес две пары маленьких сапог, явно снятых с чьих-то чердаков, ремни, тёплые чулки и деревянный гребень.

— Мельничиха меня обобрала, — сообщил он. — Сказала, если я приду без обуви для детей, обратно к лошади могу не возвращаться.

Олва даже не подняла головы.

— И правильно сказала.

Берт посмотрел на Клыка.

— Ты на суд пойдёшь?

Клык кивнул.

— Тогда сапоги надень. Босиком геройствуют только дураки и те, у кого пола под ногами не было. Завтра тебе нужен пол.

Клык не понял последней фразы, кажется, но сапоги взял. Не сразу. Сначала посмотрел на меня. Я кивнула. Потом на Берта. Тот отвернулся к самовару, будто ему вообще не важно, возьмут ли его подарок.

И Клык взял.

До рассвета мы успели больше, чем я ожидала. Лист получила тёмное платьице с синей нашивкой у ворота — Ная пришила её из края моей старой шали. Капле досталась рубаха, которая раньше была моей нижней сорочкой, перешитая так ловко, что он всё равно долго проверял, есть ли в ней тайный карман для хлеба. Мы пришили карман. Без него он отказывался выходить.

Рану нашли серый жилет, чуть великоватый, но мягкий. Он сначала не хотел надевать ничего с высоким воротом — после чёрной нити ему было страшно, когда ткань касалась шеи. Тогда Олва молча распорола ворот, сделала его свободнее и пришила по краю белую нитку. Не для магии. Просто чтобы было видно, что вещь новая для него, его собственная.

Клык дольше всех не давал себя привести в порядок. Не потому, что капризничал. Он всё время отвлекался на младших: у Лист слишком туго завязан пояс, Капля потерял крышку от банки, Ран стоит близко к двери, Ная слишком громко двигает табурет. Наконец Берт не выдержал, посадил его на лавку и сказал:

— Если будешь охранять всех сразу, не заметишь, как сам упадёшь. Сиди.

Клык оскалился.

Берт оскалился в ответ.

Капля восхищённо ахнул из-под стола.

В итоге Клык позволил мне расчесать ему волосы. Не сразу. Я показала гребень, провела им по собственной косе, потом отдала ему в руку. Он проверил зубцы, понюхал дерево, зачем-то постучал гребнем по столу и только после этого сел передо мной спиной.

Я расчёсывала осторожно, распутывая колтуны пальцами, чтобы не было больно. Он сидел напряжённый, как струна. Один раз дёрнулся, но не ушёл.

— Если больно, скажи, — тихо сказала я.

— Не больно.

Он соврал.

Но не для того, чтобы казаться сильным. Скорее потому, что привык: если боль терпимая, о ней не говорят.

Я остановилась.

— В этом доме говорят, когда больно.

Он повернул голову.

— Ты говоришь?

Вопрос ударил неожиданно.

Олва замерла с иголкой в руке. Ная подняла глаза. Берт перестал возиться у двери.

Клык спросил просто. Без упрёка. Но я сразу поняла, о какой боли он говорит. О белой ленте. О Рейнаре. О Селесте. О словах “союз не дал стае наследника”, которые завтра снова могут прозвучать при всех.

— Учусь, — сказала я.

Клык подумал.

Потом кивнул, будто такой ответ его устроил.

На рассвете чайный дом был полон людей и тишины.

Странное сочетание. Олва мыла чашки так аккуратно, будто от этого зависел исход суда. Ная завязывала мне волосы, но пальцы у неё дрожали. Берт проверял сани и ругался на снег под нос. Дети стояли у стойки в новых и перешитых вещах, каждый рядом со своим знаком.

Я достала письмо Эрины, копии записей Рейнара и футляр с печатью. Письмо положила за пазуху. Записи — в кожаную папку. Печать хотела оставить в тайнике, но дом тихо щёлкнул ящиком.

— Не брать? — спросила я у стойки, чувствуя себя почти смешной.

Ящик щёлкнул ещё раз.

Клык подошёл, достал серый футляр и протянул мне.

— Взять.

— Это опасно.

— Они скажут, что нет.

Он имел в виду печать. Если я не принесу её, Совет скажет, что её не существует. Если принесу —