Царьград - Денис Старый

сжималось от глухой, ледяной тоски при мысли о том, насколько многого лишилась Россия в той, иной реальности. Там, где это милое, ангельское, невероятно очаровательное создание… слишком рано угасло во мраке болезни, покинув наш грешный мир.

Чего у Петра Алексеевича было не отнять, так это таланта производить на свет потрясающих красавиц-девчонок. Даже старшенькая моя, Анна Петровна, была по-своему дьявольски хороша. Просто подавала себя строже, несколько иначе. А если бы одевалась смелее и вела примерно тот фривольный образ жизни, отголоски которого до сих пор бурно кипят в судьбе Елизаветы Петровны, то не сильно бы ушла от своей младшей сестры в придворных пересудах о женской красоте.

Но с Наташей сейчас не мог сравниться никто. Я видел, как на ее хрупкую фигурку уже засматриваются взрослые дядьки. И каждый раз, перехватывая их сальные взгляды, я в своих мрачных мыслях медленно и жестоко отрезал этим вельможам некоторые части их мужских телесов. И чует мое не всегда доброе сердце, что от воображаемого обрезания по гланды уд, приступлю к воплощению мыслей.

Умом я, конечно, понимал: в этом грубом времени подобное — почти норма. Никто в здравом уме не посмеет сделать никаких поползновений в сторону того, чтобы хоть как-то, хоть словом, хоть телом обидеть мою доченьку. А может, мне всё это лишь кажется? Может, я, как и многие отцы, просто схожу с ума, становясь слишком мнительным и подозрительным. Но я-то ладно, а Тайная канцелярия работает без сна. Мои цепные псы холодно и тщательно присматривают за всей императорской семьей, включая и моих племянниц.

Между прочим, и они сегодня обязательно будут на этом семейном завтраке. Девочки наверняка ожидают от меня большого, я бы даже сказал, истинно роскошного праздника под гулкими сводами Зимнего Дворца.

— Отец! А почему у тебя такая маленькая елка? — звонко спросила Наташа, оглядывая убранство комнаты.

— И вправду, отчего такой… такая меленький… маленькая, — шутила Маша.

И от кого только набралась подобного? А! Точно, от меня!

Было что ответить жене и не только ответить, но ребенок же в нашей спальне.

Впрочем, Наташа, так и не дождавшись моего ответа, стремительно упорхнула — наверное, помчалась будить своих не менее взбалмошных сестер.

В Зимнем дворце нынче было не протолкнуться. Съехались все: и Елизавета со своей шумной семьей, и, конечно же, ее муж, прибывший с пухлыми папками докладов и срочными поручениями из неспокойной Верхней Бессарабии. И Аннушка прибыла, нынче королева Швеции.

Шведское королевство… Что-то у них там, за морем, видимо, совсем не ладится, и муженек ее, поговаривают, уж слишком отчаянно увлекся юными любовницами. Надо будет, конечно, жестко повлиять. Но сделать это тонко, изящно, чтобы не выглядело, словно русский император грубым сапогом лезет в их личные семейные дела. Только слегка намекнуть, показав блеск стали.

— Маленькая у нас елочка… А я бы не сказала, что маленькая. Нормальная такая елочка. Мне очень даже нравится, — задумчиво протянула Маша, выбираясь из-под одеяла.

— Маша, а ты сейчас точно о елочке разговариваешь? — я невольно усмехнулся, поймав ее лукавый взгляд. — И прекращай! Я и первую твою шутку оценил в три алтына. Будет.

— Мало оценил… И нет, Петр Алексеевич. Там, в портах твоих, гигантская ель прячется. А вот елочка в углу — маленькая, — она бесстыдно сверкнула глазами, и я даже несколько опешил от такой откровенной прямолинейности.

Я вопросительно посмотрел на министра, между прочим, образования.

— Тебе есть, что мне сказать? Ты странная.

— Нет-нет! — подозрительно засуетилась Маша.

— Хорошо. Будешь готова — скажешь, — подумал я, но при этом зарубку в памяти оставил, что нужно бы напрячь агентуру Тайной канцелярии при дворе, чтобы выяснили, что такого в принципе может от меня скрывать жена.

Беременна? Да сказала бы…

Да и сама Мария Дмитриевна, законная супруга моя, похоже, ляпнула, совершенно не подумав. А потом, когда до нее дошел весь масштаб собственной дерзости, было уже поздно смущаться, и нам оставалось только искренне, до слез рассмеяться, возвращая к шуткам про маленькие елочки.

В этом суровом времени, наверное, как, впрочем, и в будущем, все-таки существовали некие негласные темы, которые находились под строгим запретом. Даже между откровенными, безумно любящими друг друга людьми. Но, по мне, так и ладно — можем мы иногда поговорить и о таком, особенно если это заставляет нас смеяться. А вот то, что творила Маша этой ночью, словно бы в нее внезапно бес вселился, сразу после того, как мы измотанные вернулись в свои покои со всенощной… Впрочем, эти жаркие подробности — тема скорее для глухой исповеди.

Мы вызвали прислугу и начали неспешно собираться. Наверное, к хорошему, к тому, что в значительной степени расслабляет твою волю, привыкаешь дьявольски быстро. Я, например, уже не просто свыкся, но и по достоинству оценил тот факт, что меня теперь стали одевать сразу двое расторопных слуг. Особенно сегодня, когда я должен был выглядеть абсолютно безупречно. Только со стороны, чужим глазом, можно было точно увидеть, как именно сидит на мне парадный мундир, не топорщится ли ткань. Да и волосы у меня сейчас отросли, я давно уже не стрижен так коротко, как в моем далеком советском детстве говорили — «под Котовского», то есть под ноль.

Но, конечно же, вся эта утренняя процедура одевания меня, любимого императора, была бесконечно далека, как корень хрена от трамвайной ручки, от того нелепого и помпезного церемониала, который был заведен во Франции. Этот цирк был связан с официальным пробуждением, одеванием и утренним «туалетом» Людовика XV. Между прочим, слово «туалет» здесь подходило сразу в двух своих значениях: и в том высоком смысле, которым называют роскошные наряды, ну и в другом, куда более приземленном и привычном для слуха человека из будущего.

— Хорошая, такая аккуратная и красивая у нас елочка, — раскинув руки в разные стороны и позволяя служанкам ловко затягивать на себе наряд, с какой-то затаенной толикой женской обиды упрямо повторила Мария Дмитриевна.

Я лишь тепло улыбнулся на это замечание. Ну да, моя супруга вложила, можно сказать, немалую часть своей нежной души в то, как именно, до последней веточки, украсить эту небольшую, но поистине царственную среди прочих елок красавицу — пушистую, идеальной конусной формы.

Эта елка была моя личная блажь. Можно сказать, что это был еще один определенный, зримый якорь из моей прошлой жизни. Ну, захотелось мне силой своей власти принести в империю эту зимнюю сказочную традицию!

А еще, как это ни парадоксально звучит для монарха, на этой прихоти удалось весьма неплохо заработать. Мы развернули целую мануфактуру по