Царьград - Денис Старый

Здесь, в отличие от Большого тронного зала, не было того давящего, вычурного золота, которым приходилось щедро украшать парадные покои, чтобы слепить иностранных послов и подчеркивать незыблемое величие Российской империи и правящей династии. Но тончайшая гипсовая лепнина, искусно выкрашенная в мягкий, почти призрачный светло-зеленый цвет, на мой искушенный взгляд из будущего, представлялась произведением искусства в ничуть не меньшей степени. Она дышала строгим благородством, которое затмевало любой, даже самый вульгарный золотой блеск.

По сумрачным углам этой просторной комнаты — квадратов сто двадцать, не меньше — застыли словно живые композиции из гипса. Это было завораживающее, притягивающее взгляд хитросплетение каменных цветов и замерших в полете маленьких птичек. Мастера вложили в них душу. Это было дьявольски красиво, но при этом строго, без того тошного, лишнего пафоса, которым так любили кичиться вельможи этого века.

Ровно посередине зала, словно монолитный алтарь, стоял огромный, подавляющий своей массивностью стол, высеченный из светло-зеленого мрамора в тон стенам. Казалось, он с самого сотворения мира предназначался именно для этого помещения. По его широкой столешнице мозаикой рассыпалось множество идеальных квадратиков, в которых тончайшей кистью были выписаны драматичные, полные скрытого трагизма сцены по библейским мотивам.

И это монументальное произведение искусства появилось здесь уже не по моей инициативе. Это был подобострастный подарок Художественной академии своему императору. В этом тяжеловесном подношении словно читался скрытый, безмолвный упрек: мол, недостаточно роскошно, слишком уж аскетично живет самодержец великой державы.

А вот как по мне… Да, конечно, работа была ювелирной, потрясающей. Но если принимать пищу за этим столом, то кусок в горло не полезет. Легко потерять аппетит, глядя на мастерски выписанные страдания мучеников, которые были тут повсюду. Я бы, не раздумывая, отправил этот пугающе красивый стол в наш новый музей, который уже вовсю функционирует и набирает силу.

Между прочим, мало того, что музей исправно работал, так он еще и приносил в казну весьма серьезные, полновесные деньги. Входной билет туда на данный момент стоил пятьдесят копеек. Это были огромные, тяжелые деньги даже для зажиточных мещан — отдать полтину на нечто совершенно нематериальное, просто на свое эфемерное духовное совершенствование.

Но тут вступала в игру пропаганда — великое и страшное оружие власти. С каким безумным упоением в столичных ведомостях периодически выходили заказные статьи, кричащие о том, что в России на данный момент выстроен самый лучший в мире музей! Что там собраны такие диковинные коллекции, которых нельзя будет увидеть больше нигде в цивилизованном мире, кроме как в холодном Петербурге. И что каждый добропорядочный, верный подданный императора просто обязан посетить это зрелище, дабы оно пополнялось еще бóльшими шедеврами мирового искусства…

Именно такими громкими, пафосными словами и писались эти передовицы. Правда, сейчас меня грызла тревога: не знаю, кто будет тащить эту лямку дальше. Ведь сразу после Рождества мой верный рупор, Антиох Дмитриевич Кантемир, покидает столицу. Он отправляется в далекую, неспокойную Молдавию, чтобы твердой рукой вступить там в суровые права моего полномочного наместника. Остается лишь молиться, чтобы этот гений дипломатии успел подготовить себе достойную смену — какую-нибудь зубастую, безжалостную акулу пера.

Я обвел взглядом зал. Лица у всех собравшихся здесь — ну, или почти у всех — искренне сияли каким-то первобытным счастьем и непритворным, светлым праздничным настроением. А ведь как часто в моем проклятом будущем мы из последних сил, фальшиво пытались искусственно создать себе предновогодний настрой, давно перестав всей душой и сердцем ждать чуда от этого праздника во взрослой жизни. Здесь же, в этом жестоком веке, всё было иначе — пронзительно чисто, не наигранно, в святом предвкушении праздничных таинств.

Была собрана вся императорская семья. Ну и патриарх. Больше никого не звал, чтобы не выделять. Хотя одна наглая морда, Алексашка, напрашивался. И я встречусь с ними и даже, вероятно, выпью. Уже через несколько дней ему отправляться в Персию и начинать войну с османами, вернее начинать новую компанию, раньше, чем наши войска двинутся на юг от Дуная.

И сейчас, в этой хрупкой утренней тишине все домочатцы казались безмятежно счастливыми. Наверное, кроме лишь двух человек. И один из них стоял с непроницаемо-серьезным, тяжелым лицом. Он мучительно осознавал и, возможно, до конца так и не смог примириться в своей душе с тем фактом, что многовековая культура празднования Рождества в патриархальной России неумолимо ломается через колено. И вот эти привезенные мной елки…

А ведь поначалу патриарх Феофан, сжимая кулаки в бессильном гневе, прямо называл эти чужеродные обычаи бесовскими, языческими. Он глухо, но отчаянно противился им, вступая в опасную игру с монархом. И его не смягчало даже мое жесткое предписание о том, что каждая такая елка должна быть непременно увенчана сияющей Вифлеемской звездой, символизирующей рождение Спасителя, а не поклонение темным духам леса.

Ещё одно тяжело застывшее, откровенно недовольное лицо за этим праздничным столом принадлежало Анне Иоанновне. Курляндская герцогиня, поджав тонкие губы, сверлила пространство мрачным взглядом. И причины на то были веские: она с треском, позорно провалила важнейшую государственную программу — строительство военно-морского флота своего нищего герцогства. Провалила она и подготовку матросов с офицерами, которых по моему замыслу следовало выковать из обнищавшего курляндского дворянства.

Все щедро выделенные мной золотые рубли она бездумно и жалко прогуляла. А больше я давать не собирался. Ни копейки. Моя воля была непреклонна: пускай теперь хоть одну тощую курицу растягивает на целую неделю, запивая водой. Я и без того вполне прилично, даже щедро ссудил денег всем своим племянницам на их содержание. Но дополнительное финансирование их дворов отныне возможно только в одном случае: если это принесет реальную, ощутимую кровью и потом пользу для самой России. И никак иначе.

Разительным контрастом ей служила другая моя племянница — Екатерина. Та самая, что некогда в ужасе сбежала в Россию от своего мужа-садиста из Мекленбурга. Сейчас она сияла. Я бы даже сказал, светилась не просто тихой радостью, а исступленным восторгом спасенной души. Мое прямое, жесткое вмешательство в ее искалеченную судьбу укрепило их семейные отношения, и ей пришлось вернуться к мужу, а ему ее принять. Но вернулась она уже не бесправной жертвой.

Я добился того, что сам покойный император Священной Римской империи под моим нажимом строжайше приказал своему вассалу даже пальцем не сметь трогать русскую принцессу. Более того, этот политический ошейник принес плоды: из Мекленбурга к нам в последнее время непрерывным потоком тянутся мастеровые — вполне недурные ремесленники и