Царьград - Денис Старый

крепкие рабочие. В других германских землях пусть системно, но все же возводят ряд искусственных преград для исхода людей в Россию на заработки. А вот мекленбургский герцог мгновенно поутих и не чинит препятствий.

Ему хватило лишь одного моего слова. На тяжелых дипломатических переговорах, когда еще только выковывался окончательный, жизненно необходимый союз России и Австрии, я даже не намекнул, а сказал в лоб. Глядя в глаза австрийцам, я отрезал: вопросы кровной семьи для русского императора являются священными. И если какая-то мразь, мнящая себя герцогом на территории Священной Римской империи, будет сметь обижать мою племянницу, это станет более чем серьезной причиной для того, чтобы фундаментальный русско-австрийский союз рухнул, так и не родившись, или, по крайней мере, не состоялся в нужной мне степени.

Сработало безупречно. Герцог Мекленбургский намертво завязал с тем, чтобы откровенно, как дворовую девку, избивать мою племянницу. Да, он по-прежнему бегает по своим фрейлинам и любовницам — никуда от этой грязи не деться, — но, во-первых, теперь он не забывает регулярно и почтительно посещать законное супружеское ложе. А во-вторых, трясясь от страха, делает свои походы налево так тайно, как ему кажется, чтобы ни одна живая душа не донесла в Петербург.

Может тому повлияло и то, что герцог три месяца гостил у меня, да видел, что происходит, насколько грандиозно отстраивается Петербург, а Россия становится великой.

И вот даже такие, казалось бы, бытовые, семейные победы я с холодной гордостью называю истинным проявлением неумолимой мощи Российской империи.

Патриарх Феофан, воздев руки в тяжелом парчовом облачении, густым басом провозгласил молитву. Едва затихло эхо, мы в торжественной тишине зала приступили к праздничной трапезе.

Для кого праздник, а как по мне, так это работа государя. Ограничиться только этим, уютным и приятным завтраком с семьей, или провести с родственниками весь день, я не могу.

Они думают, что мои слуги, чуть ли не рабы. Но я знаю, что главный слуга, как бы не раб — император. Ну если только у него душа болит за державу и он готов работать.

Глава 13

Петербург

25 декабря 1726 года

Я, наверное, слишком маниакально заморачиваюсь с местной кулинарией. Всё стараюсь силой насадить, внедрить на дворцовые кухни какие-то блюда из тех, что я с удовольствием употреблял или хотя бы знал в своем далеком будущем. Блюда, само существование которых в нынешней, грубой на вкус России до моего чудесного появления было просто физически невозможно. При этом я ведь не могу сказать, что сам являюсь каким-то изощренным гурманом или жалким рабом чревоугодия. Отнюдь.

Но я прекрасно знаю: никогда не стоит недооценивать колоссальное, почти мистическое влияние кулинарии на весь остальной мир. Базовые, животные принципы существования человека никто не отменял и никогда не отменит, даже в самом высокоразвитом обществе. Пища — это тоже политика. Это мягкая сила, проникающая в умы через желудки.

Вот, например, прямо сейчас я задумчиво наблюдал за живой, кинематографичной сценкой на другом конце стола. Моя веселая, брызжущая энергией дочь Елизавета и другая, не менее задорная дочурка Наташа с двух сторон взяли в оборот хмурого подростка — моего внука Петра Алексеевича.

Они отчаянно пытались разговорить и растормошить мальчишку, который изо всех сил старался казаться взрослым и убийственно серьезным. Не столько он повзрослел физически, хотя и это есть, сколько ментально, психологически. Эти забавы девичьи, ну или женские, Петра, по всей видимости, скорее раздражали.

Что-то для себя мальчишка понял. Не будет это император, который занимался бы только безделием, так как по моему мнению и охота, и уж тем более пьянство наследника, чтобы я до этого не сделал, как бы не возвеличил Россию — крах всему.

— Экий ты сурьезный… — не унимались дочки.

— Будет вам, — резко за брата заступилась внучка Наталья Алексеевна.

Но все это было не со зла, с улыбками.

— Петруша, ну право слово, сидишь, как сыч, — это уже брату пинала внучка. — Воно сколько вкусностей, давайте есть.

А я, глядя на них, живо представлял себе в уме совершенно иную картину — то, как через пару лет может осуществляться обычный прием пищи у какого-нибудь спесивого французского аристократа в Париже.

— Месье, извольте отведать. А вот это восхитительное блюдо называется «котлета по-петербургски», — почтительно склонившись, говорит вышколенный мажордом своему пресыщенному хозяину.

— Ох уж эти русские варвары… Что они могут понимать в высокой кухне? — кривится француз.

А при этом на тончайшем фарфоре ему аккуратно подается то, что в моем времени называли «мясо по-французски». Нежнейшая запеченная телятина, залитая изысканным, тающим во рту густым «русским» соусом — который в этом мире с моей легкой руки вряд ли будет носить скучное название майонез.

И вот этот надменный аристократ, забыв о манерах, жадно глотает необычайно нежную, мастерски отбитую телятину, лежащую на золотистых картофельных дольках. И он даже не смеет возмущаться тем, что картошка — это, как было принято в его снобском восприятии раньше, грязная еда для нищебродов и свиней. Нет, все дело лишь в том, как именно ее приготовить, и под каким соусом заставить Европу это проглотить.

— «Ума не приложу, как эти дикие, немытые северные варвары, живущие среди льдов, могут готовить и изобретать столь изысканные блюда?» — несомненно, с ноткой скрытой зависти процедит этот надменный французский аристократ, нервно промакивая губы шелковой салфеткой.

— «Месье соблаговолит испробовать Русского Рождественского торта?» — обязательно подольет масла в огонь бушующих гастрономических страстей невозмутимый мажордом, преподнося десерт на тяжелом серебряном подносе.

И вот, едва он вкусит этот необычайный, тающий во рту торт — тот самый, который я прямо сейчас с гордостью лицезрею на нашем столе, — что-то фундаментальное, незыблемое обязательно должно с хрустом надломиться в его восприятии дикой России. Высокомерие даст трещину. Ну а если этот француз еще и заправский гурман, то ему придется неимоверными усилиями, до боли стиснув зубы, давить в себе жгучее желание познакомиться хотя бы с каким-нибудь захудалым подданным русского царя. Просто чтобы воочию посмотреть на этих «варваров», которые на поверку оказываются в кулинарном искусстве вовсе не варварами, а безжалостно обходят, оставляя позади все просвещенные народы.

— Как тебе, владыка, наш Рождественский Царский торт? — негромко, но так, чтобы услышали соседи, спросил я у Феофана.

Я всё-таки подловил этого умнейшего, расчетливого человека! Патриарх, который изо всех сил на публике пытался казаться строгим аскетом, умерщвляющим плоть, сейчас сдался. Ведь поистине дьявольски трудно сдержать свои человеческие слабости, когда прямо перед тобой источает аромат кусочек абсолютно немыслимого, невиданного для этого сурового времени лакомства.